- Брось камень. Я пошутил.

- Не подходите! - подняла Катя руку с булыжником.

- Пошутил я… - Азиз все-таки сделал к ней шаг.

- Не подходите! Считаю до трех: раз…

- Екатерина Ивановна…

- Два…

- Сумасшедшая, - остановился Садыков. Он некоторое время еще смотрел на нее умоляюще, потом отошел немного и заговорил озлобленно, заправляя рубашку, выбившуюся из брюк. - Подумаешь, недотрога! Я же знаю, что ты была замужем. Все равно когда-нибудь не вытерпишь, сама бросишься на шею. Не мне, так другому. Видал я таких, как ты. Все вы только для виду ерепенитесь. Строите из себя черт знает кого. Ты еще не раз пожалеешь, недотрога…

Она стояла с камнем в руке до тех пор, пока Садыков не ушел. Потом упала на землю и заплакала. Ей было горько не только потому, что теперь уже окончательно был испорчен праздник. Перед нею снова встало прошлое. Оно напомнило о себе своей жестокостью, которая жгла, будто углями, ее израненную душу.

Наступит ли когда-нибудь этому конец? Сможет ли она опять жить полной жизнью? Сумеет ли победить прошлое?

Позади послышались тяжелые шаги, и кто-то хриплым басом спросил:

- Товарищ, вы не скажете, где находится больница?

Садыков обернулся и, не вынимая рук из карманов, кивнул влево:

- В конце сквера.

- Благодарю. Я, значит, недавно в Янгишахаре. Приехал из Ташкента. К жене. Во-от. Она работает в этой больнице.

Садыкову словно под ноги налили расплавленный свинец:

- Как ее фамилия?

- Мезенцева.

- Екатерина Ивановна?

- Вы ее знаете?