- Вот… Давай накрывай на стол. Проголодался, как волк… Катя! - снова позвал Анатолий.

- Ушла она, чего надрываешься? - недобро сверкнул глазами Иван Никифорович.

- Ушла?.. Гмм…

Анатолий прошелся по кухне и тяжело опустился на стул. Он почувствовал облегчение, постепенно переходящее в радость. Ему не придется теперь сидеть с Катей за одним столом и выслушивать ее упреки. Он может открыто смотреть на все, что ему понравится, до вечера не чувствуя ее строгого, осуждающего взгляда.

- Ты что расселся-то? - загремел посудой Иван Никифорович. - Завтракать не будешь, что ли?

- Давай, папаша, на стол все, что есть в этом доме, - соскочил Анатолий. - Я сейчас, во-от, сбегаю за вином, и мы, значит, с тобой немного попируем. Договорились?

- Никуда гы не пойдешь! - властно сказал Иван Никифорович. - Хватит, погулял в Ташкенте. Пора за ум браться. Катерина велела за тобой присмотреть.

Старик приврал: Катя ничего не говорила. Ему нужна была эта-ложь, чтобы как-то спасти семью от развала. Он около тридцати лет жил один, без жены, и пугался, думая, что такая же участь может постигнуть дочь. Легко было выйти замуж в Ташкенте, убеждал он самого себя. Здесь же, в. Янгишахаре, женихов немного. Участковый уполномоченный ему не нравился. Вообще, все работники милиции, какую бы должность они ни занимали, вызывали в нем чувство досады. «Лучше заставить дочь жить с мужем-бездельником, чем привести в дом милиционера», - думал он.

Собственно, эта его нелюбовь к работникам милиции сдерживала теперь в нем ненависть, которая временами вспыхивала при виде Анатолия. Развязность и лень зятя казались ему пустяком в сравнении с одиночеством, уже начавшим подтачивать молодость дочери.

2.

2.

Катя почувствовала себя уверенно только тогда, когда увидела здание больницы в глубине небольшого сквера. Прежде чем зайти в него, она решила немного посидеть на скамейке, в тени широких, густых чинар.

Шел двенадцатый час. Солнце, застыв в зените, казалось, охватило полнеба. Оно жгло так, что плавился асфальт. Люди, изредка появлявшиеся на противоположной стороне улицы, шагали медленно, прикрывая головы зонтом, газетой, книгой. Даже машины задыхались от жары и надсадно гудели, оставляя за собой глубокие следы от шин.

- Екатерина Ивановна, здравствуйте, - проговорил кто-то простуженным голосом.

Катя повернула голову: около скамейки стоял шофер больницы Азиз Садыков. Он, очевидно, был чем-то возбужден. Его круглые бесцветны^ глаза торжествующе блуждали по ее лицу. Под высокими острыми скулами ходили тугие желваки.