- Ты это брось.

- Нет, Лазиз, я совершенно серьезно говорю. Ты смотри: факты аморальных проступков у нас имеются, нарушения служебной дисциплины имеются, извращения приказов и распоряжений Министерства имеются, нарушения соцзаконности имеются.

- Кто же виноват в этом?

- Рыба гниет с головы, - резко сказал Сергей.

- Я думаю, что некоторую долю вины ты и на себя возьмешь? - лукаво прищурился Лазиз. - Или ты настолько кристально чистый, что тебя не за что ругать? Кстати, ты так и не сказал мне, о чем говорил с тобой Якуб Панасович.

- Не хочется возвращаться, Лазиз, к этому… У меня нет слов, чтобы передать тебе все, что чувствовал я, когда он прочитал мне письма. Я и сейчас еще не в своей тарелке. Помнишь, я как-то ночью разыскивал автомашину, чтобы отвезти в родильный дом жену дружинника Зияева?

- Не забыл.

- Не понимаю, зачем люди клевещут друг на друга? Это я должен был написать письмо в больницу и рассказать о подлости Садыкова.

- Второе письмо от кого?

- От Сары Исааковны, лотошницы. Написала, что я взял под защиту Жана Мороза, который, якобы, пытался обворовать ее.

- Ты же его действительно взял под защиту. Я Мороза знаю. Мне кажется, что зря все-таки выгораживаешь его. Я бы на твоем месте не миндальничал с ним.

- Ты бы на моем месте поступил точно так же, как я, - попивая маленькими глотками горячий чай, уверенно сказал Сергей. - Мороз в сущности неплохой человек. Вся беда в том, что никто из нас ни разу не попытался по-настоящему помочь ему. Он вбил себе в башку, что никому не нужен, и делает, что хочет, даже не задумываясь, хорошо это или плохо.

- Что же ты намерен предпринять?

- Пока не знаю. Во всяком случае, так его не оставлю…

- О чем же вы еще говорили с Якубом Панасовичем? - не отступал младший лейтенант.

- Так, о разных пустяках, - не сразу отозвался Сергей.

- Ты еще не сказал о выпивке у Крупилина. Как к этому отнесся Якуб Панасович?

С поля налетел горячий упругий ветер. Он с шумом ударился о берег реки, зашуршал газетами, разбросан-; ными на старом топчане, который стоял на краю площадки, обжег жаром Сергея и Лазиза. Откуда-то, должно быть с пасеки, белевшей спереди хлопкового поля, донесся приглушенный собачий лай. В воздухе, как марево, повисла негустая серая пелена не то из пыли, не то из мошкары, поднятой с земли ветром.

Неслышно вошел Юлдаш-ака с двумя арбузами и дыней. Сказав, что скоро будет готов плов, он взял ведро, стоявшее под топчаном, почерпнул из реки воду и, не торопясь, начал поливать площадку.

Ожидая ответа, Лазиз думал: «Сказать о том, как он уговаривал самовлюбленного Крупилина никому не сообщать обо всем, что произошло у него в магазине, или не сказать?»