Буш сидел, довольный произведенным эффектом.

Я потер щеку и твердо сказал:

— Не верю. Это ваши выдумки.

— Он же арестован. Милиция знает, что делает.

— Там тоже не боги. Могут ошибиться.

— Конечная, — сказал в микрофон водитель.

В вагоне оставались только мы. Да еще Красухин сошел: сбил шляпу на затылок, расстегнул рубашку и блаженно вздохнул, — сразу было видно, что человек дорвался наконец до “природы”.

За деревянными домиками начинался сосновый лес. Море было близко: слышался равномерный шум. Воздух стал совсем другим, пахло солью и хвоей. “А снег пахнет арбузом”, — почему-то вспомнил я где-то вычитанное, а потом проверенное. Я опять вспотел. Мне представился снег, блестящий на солнце. Только почему-то я видел искусственный снег, который нарастает в холодильниках на радиаторе.

Мы вступили в лес.

Я решил пока переменить тему разговора.

— Клавдии Николаевне опять нездоровится? Лежит?

— Гуляет-с, — тоненьким голоском ответил Буш.

— Что ж вы ее не взяли? Мне показалось, что она к вам привязана и дорожит вашим обществом.

— Что ей в моем обществе! — с горечью сказал он. — Я старый. Ей свой-то драндулет как надоел! Ну, Тарас Михайлович… А я чем краше?

Мы перевалили через песчаную гряду и увидели море. Ровное, белесое. Солнце, как это бывает после дождя, пекло теперь еще сильней. Я сразу разулся: по песку было приятно идти босиком. На берегу не было ни одного человека.

— Помнится, вы говорили, что она переживает смерть супруга, — сказал я. — Очень переживает. С виду весела, как птичка, а на деле…

— Э, — сказал Генрих Осипович. Он потрогал листья на кустарнике.

— Просохли? — спросил я.

— Это они в момент. Это они могут, просохнуть-то, — сказал Генрих Осипович по-прежнему с горечью. Он снял рубашку, повесил на ветки и стал раздеваться дальше. — А вы почему не разоблачаетесь?

— Спину вчера сжег, — объяснил я. И безжалостно продолжал: — Так я не понял насчет Клавдии Николаевны?