Отчего не в радость ему красота?
Отчего не в радость ему красота?
И чем привлекла его черноволосая Анна?
И чем привлекла его черноволосая Анна?
Одно Эржбета знала точно: что бы ни делала она, прошлого не вернуть. И потому, глядя в зеркало, запоминая нынешнюю жизнь, которой осталось длиться недолго, Эржбета велела:
Одно Эржбета знала точно: что бы ни делала она, прошлого не вернуть. И потому, глядя в зеркало, запоминая нынешнюю жизнь, которой осталось длиться недолго, Эржбета велела:
– Скажи Ладиславу, пусть нынче вечером придет.
– Скажи Ладиславу, пусть нынче вечером придет.
Ослушаться он не посмел. Вошел, поклонился, замер, прижав раскрытые ладони к груди. Он глядел в пол, а Эржбета – на него. Побелело лицо, осунулось. Заострились черты, и массивный прежде нос стал невообразимо велик. А глаза, подрисованные тенями, глубоки.
Ослушаться он не посмел. Вошел, поклонился, замер, прижав раскрытые ладони к груди. Он глядел в пол, а Эржбета – на него. Побелело лицо, осунулось. Заострились черты, и массивный прежде нос стал невообразимо велик. А глаза, подрисованные тенями, глубоки.
– Зачем ты избегаешь меня, Ладислав, – спросила Эржбета, зажигая свечи. Нынешним вечером она велела принести их втрое больше против обычного.
– Зачем ты избегаешь меня, Ладислав, – спросила Эржбета, зажигая свечи. Нынешним вечером она велела принести их втрое больше против обычного.
– Не смею тревожить.
– Не смею тревожить.
Пламя перебиралось с фитиля на фитиль и, разгораясь, наполняло комнату зыбким светом.
Пламя перебиралось с фитиля на фитиль и, разгораясь, наполняло комнату зыбким светом.
– Разве может меня потревожить любовь? Ты ведь любишь меня, Ладислав?
– Разве может меня потревожить любовь? Ты ведь любишь меня, Ладислав?
– Больше жизни!
– Больше жизни!