Джозефина покачала головой:

– Нет, что-то еще, хотя и не знаю что.

Я кивнул. У меня у самого было такое же чувство.

Девушка снова немного помялась и сказала:

– Сэр, возможно, я не должна спрашивать…

– Продолжай.

– Если позволите сказать, всю последнюю неделю вы как будто… чем-то обеспокоены, встревожены. У вас какое-то несчастье, сэр?

Я был тронут.

– Просто служебные заботы, Джозефина. Но спасибо за участие.

Вне дома я ощутил тревогу. Я подумал о своих книгах, запрещенных недавним указом. Они хранились в моем сундуке, и по амнистии у меня оставалось две недели, чтобы их сдать. Я думал, что если сделаю это официально, мое имя, несомненно, попадет в список – так что лучше тихо сжечь их в саду. И теперь надо вести себя осторожнее с мастером Мартином Броккетом.

* * *

Филип Коулсвин жил на Литтл-Бритен-стрит близ Смитфилдской площади. Я добрался дотуда пешком задними переулками, чтобы не видеть эту площадь снова. Дом моего коллеги стоял в милом ряду старых жилищ с нависающими крышами. Несколько торговцев в блузах толкали свои повозки со Смитфилдского рынка обратно в город. Было видно, что у них осталось не распродано много товара, и я подумал, пройдут ли когда-нибудь беды, вызванные королевским снижением качества чеканки денег. Какая-то собачонка, маленькая лохматая дворняжка, бродила туда-сюда по улице, скуля и просительно глядя на людей. На ней был ошейник – должно быть, она пришла на рынок с кем-то и потерялась. Оставалась надежда, что хозяин ее найдет.

Я постучал в дверь дома, у которого над крыльцом, как объяснил Коулсвин, была выгравирована голова грифона[34]. Хозяин открыл мне дверь сам.

– У нас сейчас нет слуг, – извинился он. – Моя жена будет сегодня стряпать. У нас прекрасный каплун.

– Звучит замечательно, – сказал я, скрывая свое удивление, что человек его положения не держит слуг.

Филип провел меня в уютную гостиную. На изысканных золотых и серебряных тарелках в буфете играло вечернее солнце. Привлекательная женщина немного за тридцать сидела там с двумя детьми, мальчиком и девочкой лет пяти и семи, уча их буквам. У нее был утомленный вид.

– Моя жена Этельреда, – сказал Коулсвин. – Мои дети: Сэмюэл и Лора.

Его супруга встала и сделала книксен, а маленький мальчик поклонился. Девочка повернулась к матери и серьезно сказала:

– Я предпочитаю имя Богобоязненная, мама.

Ее мать бросила на меня беспокойный взгляд и сказала ребенку: