Как это обычно бывало после ленча, он находился у себя в офисе. Его левая рука сжимала кружку с горячим чаем, а правая лениво перебирала лежавшие перед ним на столе бумаги: счета, которые он не мог оплатить, буклеты со сведениями о поступивших на рынок картинах, которые он был не в состоянии приобрести, и рекламные объявления о художественных выставках и аукционах, которые он давно уже не посещал.

Подняв голову, он сквозь открытую дверь бросил взгляд в предбанник, где расположилась за столом работавшая в его галерее женщина. Это очаровательное существо, называвшее себя Доминик и обладавшее восхитительной точеной фигурой, представлялось Ишервуду законченным произведением искусства. Кем бы ни была эта женщина, с ее воцарением в этих стенах жизнь в галерее стала куда более интересной и насыщенной событиями, чем прежде.

В прошлые годы Ишервуд всегда плотно прикрывал дверь, отделявшую его офис от предбанника. Ему хотелось верить, что он важная персона, занимается важными делами и принимает у себя важных гостей. Ну а коли так, считал он, между ним и его секретаршей должна существовать определенная дистанция. Нынче же он предпочитал держать дверь открытой. Ах, если бы он только мог поворотить время вспять лет на двадцать и вернуться в прошлое, когда он находился на вершине своего могущества! Тогда он почти наверняка обладал бы Доминик, как обладал дюжиной ей подобных работавших на него девушек. И не только благодаря деньгам, вилле в Сен-Тропе и яхте, которыми он тогда владел. Во многом он был обязан своим победам над женщинами искусству. Тем картинам, которые у него были и которые являлись лучшим афродизиаком, чем кокаин.

В имевшееся у него в избытке свободное время Ишервуд развлекался различными фантазиями насчет своей новой секретарши. К примеру, он задавался вопросом, вправду ли она француженка или одна из тех израильтянок, которые в силу тех или иных причин выдают себя за представительниц других наций. Интересное дело: при всей ее красоте, в Доминик было нечто пугающее — так по крайней мере казалось Ишервуду. В этой связи он и помыслить не мог о том, чтобы подкатиться к ней с нескромным предложением или ласками. «Или все дело во мне? — рассуждал Ишервуд. — И я просто пытаюсь скрыть за надуманными страхами собственную озабоченность перед грядущей старостью и дряхлением? Но не является ли такого рода игра воображения тем спасительным средством, к которому прибегает природа, дабы избавить нас от неосуществимых желаний и не позволить разыгрывать из себя идиотов перед такими прекрасными молодыми женщинами, как Доминик Бонар?»