Присматриваясь к секретарше, Ишервуд неожиданно пришел к выводу, что с ней и в самом деле творится что-то неладное. Весь день она была, как на иголках. Кроме того, она отказалась покинуть галерею в обеденный перерыв, а ведь он пригласил ее на ленч не куда-нибудь, а в ресторан Уилтона. Из душевной приязни пригласил, без всякой задней мысли, между тем она предпочла послать за бутербродами в соседнее кафе. Возможно, это имело какое-то отношение к тому арабскому парню, который как-то раз за ней заходил. Юсеф — так, кажется, она его называла. Но быть может, все дело в Габриеле? Ишервуд был уверен в одном: если Габриель когда-нибудь ее обидит, как обидел того мальчишку в Корнуолле... Как же, дай Бог памяти, его звали? Пирл? Пак? Нет, Пиил — вот как. Ну так вот: если Габриель ее обидит, то он... К сожалению, он мало что мог сделать Габриелю. Разве что мысленно присовокупить ко всем его прегрешениям еще и этот грех?

За окном послышался звук автомобильного клаксона. Ишервуд поднялся с места, подошел к окну и выглянул на улицу. У дверей стоял фургон для доставки товаров. Странно, подумал Ишервуд. Он не ждал сегодня никаких поставок. Между тем водитель нажал на клаксон еще раз. Кто это? — задался вопросом Ишервуд. Что ему надо?

Он выглянул из другого окна, находившегося непосредственно над входом. Под таким углом он не видел лица водителя — только его лежавшие на руле руки. Но эти руки он распознал бы среди тысяч других. Это были лучшие руки в бизнесе.

* * *

Они поднимались на лифте в верхнее помещение галереи. В центре, как пленница, Жаклин, слева от нее Габриель, а справа — Шамрон. Жаклин попыталась перехватить взгляд Габриеля, но тот смотрел прямо перед собой. Когда дверь открылась, Шамрон с торжественным видом проводил ее к крытой бархатом скамейке в центре зала, как если бы Жаклин была важной свидетельницей, готовящейся давать показания. Она присела на скамейку, скрестила ноги в щиколотках, оперлась локтями о колени и положила подбородок на ладони. Габриель встал у нее за спиной, Шамрон же принялся мерить зал ногами, словно разочарованный покупатель, которого не устраивали выставленные здесь картины.

Шамрон говорил минут двадцать, ни разу не сделав паузы и продолжая расхаживать по комнате. Глядя на него, Жаклин вспоминала тот вечер, когда он предложил ей поступить к нему на службу. В его голосе проступали прежние целеустремленность и уверенность в своей правоте, а во всем его облике заключалась такая мощь, что все владевшие Жаклин страхи словно по волшебству рассеялись. Перед лицом такой удивительной силы духа предложение, которое он ей сделал — сопровождать в поездке одного из самых опасных террористов в мире, — уже не казалось чрезмерно рискованным или невыполнимым. «Шамрон не боится, — подумала Жаклин, — и я бояться не стану». Более того, она не могла не признать, что сама идея проведения подобной операции завораживала ее. Она, еврейская девушка из Марселя, чьи бабушка и дедушка пали жертвами Холокоста, должна помочь службе ликвидировать зловещего Тарика эль-Хоурани, внеся тем самым свою лепту в дело обеспечения безопасности Государства Израиль! Это ли не достойное завершение карьеры вспомогательного агента израильской разведки, каковым она являлась? Ну и кроме того: что лучше этого могло продемонстрировать Габриелю ее мужество?