Оливия замолчала, взяла из вазы два апельсиновых птифура, один съела сама, другой скормила пекинесу. И горестно улыбнулась нам:

– Конечно, со временем это воспоминание становилось все унизительнее. Время высасывает из памяти и страх, и боль. Я рассудила, что мой так называемый ужас – лишь плод молодости, разыгравшегося воображения. «Искажение», фильм Кордовы о заразном подростковом безумии, в свое время сильно меня потряс. Разум сыграл со мной шутку. Я подменила искусство жизнью или наоборот. Вскоре после я отправила Кордове три записки с извинениями, но в ответ получила лишь весьма неучтивую отповедь.

– Что он написал?

– Нечто в том смысле, что, если даже я останусь последним человеком на Земле, он ни за что не возьмет меня к себе сниматься. Видимо, приглашение в «Гребень» было пробами, а я их провалила.

Я невольно усмехнулся. Слова ее безупречно подтверждало письмо, которое Бекман демонстрировал студентам.

Оливия небрежно дернула плечом:

– Я не расстроилась. Через два года я вышла замуж. Семья, настоящая любовь, настоящая жизнь. Я давно отказалась от грез о кино, о славе. Я понимала, что, добиваясь славы, обрекаешь себя на дешевый карнавал, где ты навеки заточен в клетке, и тебе аплодируют, однако над тобою равно и насмехаются. Но в девяносто девятом я ни с того ни с сего получила приглашение. От Кордовы. Он звал меня на ужин, на сей раз в городе. За несколько лет до того он выпустил свой последний фильм, давным-давно ушел в подполье, стал еще нелюдимее, устрашал еще сильнее. Я согласилась неохотно, однако это ведь все-таки Кордова. Я по-прежнему поклонялась ему. Немало потрудилась, чтобы контрабандой раздобыть его работы. Мне он виделся чародеем, гипнотизером в духе Распутина. Не кинематографистом. И спустя столько лет безответность еще мучила меня. Грызла по чуть-чуть – терзала вопросом, на который не получен ответ. В приглашении значился адрес по соседству, за Парк-авеню, на Семьдесят первой. Если что, я откланяюсь и попросту уйду домой пешком.

Я покосился на Нору, и та еле заметно кивнула, сделав тот же вывод, что и я. Таунхаус, куда ночью вломился Хоппер, находился на Восточной Семьдесят первой, – очевидно, про него и речь. И я понимал чувства Оливии – эту безответность, нужду в завершенности, в финале, эти многолетние гнетущие терзания. Я и сам с этим жил.

– Мне тогда стукнуло пятьдесят – уже отнюдь не чувствительная инженю. Двадцать лет замужем, вырастила троих сыновей. Напугать меня – это надо сильно постараться.

Она подалась вперед, взяла еще пирожное. Пекинесы дружно впились в него глазами. К их явному огорчению, хозяйка отправила пирожное себе в рот, пожевала.