Из-за меня Сэм пострадала. А вдруг так мне явлена была моя истинная природа – неприкрашенный портрет, бесконечный и неопровержимый, как меж двух зеркал: эгоистичный слепец, которым я был и останусь навеки. Я названивал Синтии, хотел справиться о Сэм, но Синтия не подходила к телефону.

А ведь еще Паук и «Взломанная дверь».

Из «Чар» я вернулся прямиком в антикварную лавку. Лавка была закрыта, окна черны. Нора и Хоппер приходили туда со мною назавтра, потом еще два дня подряд. Мы наблюдали за домом из тени на крылечке через дорогу, подкарауливали промельк света наверху, трепыхание занавески.

Но здание оставалось непроницаемо и безмолвно.

Очевидно, Паук вернулся, упаковал чемодан и исчез в ночи – возможно, навсегда. Логично: в конце концов, его настигло прошлое, сначала Сандра, потом мы. Но осыпающийся красный фасад «Взломанной двери», загадка исчезновения Паука и, что еще страшнее, раздумья о том, что же случилось с Сэм в его лавке, – все это оставило по себе вопросы, которые грызли меня заживо, изматывали, как неотступная лихорадка.

Я даже сомневался, что мыслю здраво. Сэм – это предел. Граница нарушена. Ловко скрываясь во мраке, предъявляя нашим взорам лишь рукотворные искаженные тени на стене, Кордова по-прежнему существовал главным образом у меня в голове. Для недруга нет крепости прочнее, о чем вам поведают и его фильмы. Подозреваемая, но незримая угроза, питаемая воображением, изнурительна и всемогуща. Она калечит, не успеваешь ты выйти из комнаты, вылезти из постели, хотя бы открыть глаза и вздохнуть.

Статуэтка левиафана и ее трепещущая тень, своенравно скользившая по столу, – привет из сокровенного мира за пределами того, который я принимал за данность всю жизнь, за гранью реальности, якобы, как уверяли меня наука и логика, постоянной и меняющейся лишь в пределах конечного набора законов. Хулиганящая тень – точно краешек неведомого. Несомненность и истинность этого мира дали трещину. Крошечная дырочка в обоях – можно закрыть на нее глаза, списать на то, что разум шутки шутит. А можно отодрать побольше, все шире и шире, и она гротескно разрастется, а потом отклеится вовсе – и какая же стена откроется мне? А если снести эту стену – что за ней?

Против сомнений было одно средство: отпихнуть их подальше и сосредоточиться на конкретном плане.

Хоппер дошнуровал ботинки. Встал, застегнул куртку. Нора стояла перед зеркалом и из таинственных соображений мазала рот красной помадой, уместной в парижском джаз-клубе. Почмокав, она присела, подтянула повыше камуфляжную штанину и термобелье, поправила на лодыжке нож, который я купил ей вчера в «Уолмарте» Саратога-Спрингс.