Минута уплыла. Хоппер скатился со скамьи, зашаркал к бару, поставил новую песню на замолкшем музыкальном автомате, а Нора ушла искать уборную.

А я все сидел.

На этом и закончим. Однажды я расскажу правду им обоим. Но сейчас, сегодня, пусть они сохранят свой миф.

Спустя много часов бар закрылся, а ослепительные огни выключились, рассеяв мираж вечности. Пора было уходить. Я напился вдрызг. Снаружи я обнял их обоих и объявил пустынному городу – Нью-Йорк наконец-то задремывал и лишился дара речи, – что они двое – из лучших людей, какие мне встречались.

– Мы семья! – заорал я на пятиэтажку, и голос мой отчасти поглотила безлюдная улица.

– Мы тя слышим, Арета,[119] – отвечал Хоппер.

– Ну мы правда семья, – сказала Нора. – И это навсегда.

– С вами двоими, – продолжал я, – миру не о чем беспокоиться! Слышите меня?

Нора, хихикая, обхватила меня руками и попыталась отодрать от телефонного столба, с которым я обнимался, точно Джин Келли в «Поющих под дождем»[120].

– Ты наклюкался, – отметила она.

– Ну еще бы я не наклюкался.

– Пора идти домой.

– Вудворд никогда не ходит домой.

Гуськом шагая по тротуару, мы примолкли, понимая, что вот-вот расстанемся, что, возможно, встретимся очень и очень нескоро.

Мы поймали такси. Так поступают в Нью-Йорке, когда ночь на исходе, – набиваются вместе в грязный желтый дилижанс с безликим кучером, и тот развозит всех по тихим улицам в относительной целости и сохранности. Ночь аккуратненько сложат и уберут – когда-нибудь достанут, стряхнут с нее пыль, вспомнят как одну из лучших в жизни. Мы забрались в такси; Нора села в середине, и привядшие розы лежали у нее на коленях. Хоппер вписывался на диване у друга на Дилэнси-стрит.

– Вот прямо здесь, – сказал он таксисту, постучав в стекло.

Такси затормозило, и Хоппер обернулся ко мне, протянул руку.

– Ищи русалок, – сипло сказал он. И опустил голову, чтобы я не заметил слез. – Сражайся за них.

Я кивнул и изо всех сил его обнял. Потом он нежно поцеловал Нору в лоб и вылез из такси. Сразу в подъезд не пошел, постоял на тротуаре, посмотрел, как мы уезжаем, – темный силуэт, облитый оранжевым светом фонарей. Мы с Норой глядели в заднее стекло – не отрывая глаз от этого кино, не моргая, не дыша, потому что в считаные секунды оно обернется лишь воспоминанием.