— Именно так. Тогда все ясно. Он помнит этот снимок. Женщина с ребенком перед домом. Конечно, это привлекло его внимание.

— Но это, значит, не те люди…

— Не те. Это те, кто жи…

Зазвонил телефон. Телефонистка на коммутаторе сказала, что звонят из Ольборга.

— Честно говоря, мы еще большие растяпы, чем я думала, — сказала Микаэла.

Винтер резко выпрямился и схватил блокнот.

— Ничего не могу найти про этот снимок в материалах.

— Я тоже ничего не нашел… в тех, что вы мне показали.

— Это черт знает что… Даже не знаю, что сказать.

— Тебе и не надо ничего говорить. Тебя тогда на свете не было.

Она засмеялась.

— Была, но играла в куклы. Хочешь сказать, что моей вины здесь нет?

— Мы не ищем виноватых, Микаэла. Мы ищем девочку.

— Все равно черт знает что. Приезжает шведский снют и сразу видит то, что мы должны были увидеть двадцать пять лет назад. Обидно признаться.

— А ты никому не рассказывай.

— Знает только Йенс. И он-то уж точно будет молчать… но я постаралась искупить вину.

— Давай… искупай.

— Фотограф жив, хотя и на пенсии. Собственно, он не фотограф, а местный редактор, так что снимок сделан непрофессионалом. Не важно… я с ним поговорила. Он помнит эту историю с нарезкой участков… а фотографию не помнит. Я поехала к нему, показала копию газеты… но он все равно не вспомнил, хотя согласился, что снимал скорее всего он. Так и сказал: «Скорее всего снимал я».

— Когда это было?

— Точно он не указал. Непосредственно перед выходом статьи. Решение о нарезке принято в коммуне за три дня до статьи, так что в какой-то из этих дней он и сделал снимок.