— Хоть вздохнуть можно, — сказала она с облегчением. — Господи! До чего ж ты у меня нескладный!

Она отстранила Дутра, порылась в ящике и бросила нож на клеенку.

— Придется тебе… Что? Случилось что-нибудь?

Смущенный донельзя Дутр не знал, куда девать глаза. Одетта поняла и потянулась за халатом.

— Ты что же, женщин никогда не видел? — спросила она смягчившись. — Хотя верно, в твоем пансионе…

Она подпоясала халат шнурком, заколола английской булавкой чересчур глубокий вырез и, взяв Пьера за подбородок, повернула его к себе.

— Ну-ка… Посмотри на меня… В самом деле, красный как рак, бедняга… Сколько же тебе лет?

Дутр, мотнув головой, высвободился.

— Двадцать!.. И тебе это должно быть известно не хуже, чем мне!..

Одетта машинально потрепала его за ухо.

— Двадцать?.. Уже?.. И делать, конечно, ничего не умеешь?

Дутр, обиженный и сердитый, уже было раскрыл рот, чтобы ответить резкостью, но Одетта смотрела на него с такой неожиданной печальной нежностью и тревогой, что он размяк.

— Не очень-то умею, — признался он.

Она погладила его по щеке.

— А мордашка у тебя славная, — шепнула она. — В меня. Вот это все от меня…

Ее большой палец обвел, коснувшись скул, на узком лице Дутра контур другого лица.

— И веснушки мои… я тоже была с веснушками…

Глаза у Одетты заблестели; Дутр почувствовал, что и палец, который все еще что-то рисовал у него на лице, дрогнул. Он хотел что-то сказать.

— Нет, — попросила она, — помолчи, не говори ничего.

И убрала руку. Заметив, что сигарета погасла, Одетта взялась за электрическую зажигалку, висевшую над плитой. Зажигалка оказалась сломанной.