— Куда ты? — спрашивала она.

— Пойду поработаю, — тихо отвечал он.

Он возвращался в фургон, усаживался на край кровати — той кровати, на которой умер профессор Альберто, — и ждал. «Ничего, — думал он. — Пройдет. Когда-нибудь я проснусь». Подумав так, он поворачивался на бок и мгновенно засыпал. А проснувшись поутру, понимал, что жизнь, живая и настоящая, начнется для него вечером. Утром, ровно в шесть часов, он кормил голубок.

Он делал большие успехи. «В него, ты в него», — повторяла Одетта. И Людвиг признавался время от времени:

— Ты меня поражаешь, малыш. Просто поражаешь.

Случалось, Дутр вспоминал о кладбище, но чаще думал о мюзик-холле. Сперва он тренировался с монетой, потом с шариками, после шариков — с картами. Руки думали самостоятельно и действовали тоже, они взрослели у него на глазах, а он видел перед собой только сестричек, одних сестричек. Изредка он примерял отцовский фрак и осторожно, привыкая, прохаживался в нем, зажав в руке доллар.

— Альберто не умер, — шутил Владимир.

— Помолчи! — обрывал его Дутр. — Так не шутят.

Вскоре Одетта начала репетировать новый номер и запретила Дутру входить в фургон с реквизитом. Она еще только нащупывала ходы, не была уверена в эффектах. Хильда и Грета, очень озабоченные, приходили сразу после завтрака, и все вчетвером вместе с Одеттой и Людвигом они запирались в фургоне. Людвиг не выказывал ни малейшего воодушевления. Одетта на всех бросалась. Владимир по целым дням копался в моторе старичка-«бьюика».

— К концу месяца, — сообщил он как-то Дутру. — Мы впятером…

И его левая рука прошлась по ладони правой.

Вскоре Дутр был посвящен во все секреты, так как и ему была отведена роль в спектакле. Одетта в больших очках в черепаховой оправе, с кипой бумаг в руках руководила репетициями как заправский режиссер, покрикивая и распоряжаясь.

— Ну как тебе?

Дутр, потрясенный увиденным, молчал.

— Мне вся эта возня осточертела, — продолжала Одетта, — но говорить о нас будут.

В начале апреля они пустились в путь в Брюссель.

IV

IV