– Думаю, как раз из-за всего этого топота солдатских сапог никто и не услышал треска гремучей змеи. А углядеть полосатого гремучника в сосновых иголках и песке практически нереально, можете мне в этом поверить. Пострадать мог и ваш брат – они бежали бок о бок, почти вплотную, – но наступил на гремучку все-таки Дарзелл, и это был ваш брат, кто отнес его на себе обратно на базу – все те же три мили бешеного бега. – Шарлин опять улыбнулась, и словно солнце вспыхнуло в полутьме бара. – Вы-то с моим Дарзеллом не знакомы, но парень он здоровенный – шесть футов два дюйма, двести двадцать фунтов, – и такой крепкий, что его даже монтировкой не вырубишь. Не то что эта вот мелочь пузатая…

Она ткнула большим пальцем за спину на своего супруга, но я увидел любовь в ее глазах.

– Вы, ребята, любите еду в стиле «соул»? Джейсон обожает ее, как воскресное утро.

– Вообще-то, миссис Вашингтон… – Я встретился взглядом с Бекки, и она кивнула. – То, чего мне и в самом деле хотелось бы, так это поговорить с вашим сыном.

* * *

Жил Дарзелл совсем неподалеку, но по дороге мы изрядно нервничали. Когда Бекки заговорила, я услышал это в ее голосе.

– Насчет того, что сказал этот старик…

Я вел машину по перегруженной транспортом четырехполоске, но рискнул бросить взгляд на ее лицо. Нет, это не страх, решил я.

Скорее настороженность.

Это было правильное слово, правильная эмоция. Во время нашего разговора с его милой круглолицей женой Натаниэл Вашингтон едва смотрел в нашу сторону. Помешивал кашу, выкурил сигарету или две. Но когда Шарлин сказала нам, где искать ее сына, он крутнулся на месте от гриля так быстро, что с конца его кулинарной лопатки разлетелись капли темного жира. «Ты посылаешь этих белых ребятишек в Эрл-Виллидж? Хочешь, чтобы их там убили? Или в тебе есть какая-то дурь, которую я не открыл даже за сорок два года брака?» Натаниэл пытался отговорить нас от поездки, но я еще раз объяснил ему свои причины, и он внимательно выслушал, несколько раз кивнув. После этого поцеловал жену и подхватил ключи. «Тогда лучше съезжу-ка с ними, прослежу, чтобы люди держались в рамках приличий…»

Шарлотт – это не Балтимор, и не Детройт, и не еще какой-нибудь из городов, едва ли не полностью сожженных после того, как Джеймс Эрл Рей застрелил доктора Кинга[49] в мотеле «Лоррейн» в Мемфисе, но бунты на побережье спровоцировали кровопролитие по всему штату, и напряженность была по-прежнему высока. Десегрегация и принудительный басинг[50]. «Черные пантеры» и Ку-клукс-клан. И далеко не все объяснялось одними лишь расовыми различиями. Людей злили Вьетнам и инфляция, коммунизм и Уотергейт, продажные лидеры и цены на бензин. Возмущение, однако, горело жарче всего там, где обитала самая беднота, а Эрл-Виллидж относился к числу самых нищих районов города. «Хорошие люди, – частенько говаривал мой отец. – Но больно уж обозленные».