Дарзелл дал нам несколько секунд, чтобы мы усвоили его слова.

– А моя мать сказала, зачем он это сделал? Да потому, что он был моим другом, а все эти остальные будущие вояки – нет. Если ты хочешь понять мои чувства к твоему брату, тогда тебе нужно почувствовать это.

Осушив стакан, он налил себе еще.

– А вообще почему ты спрашиваешь про Джейсона? Он же твой брат. Ты должен знать его лучше, чем я.

Я покачал головой.

– Только не после Вьетнама.

– Эй, если Вьетнам такая уж большая преграда, то сам завербуйся на войну. Она все еще никуда не девалась, когда я в последний раз проверял.

– Вы упомянули про девушку в газетах.

– Упомянул, угу. Тот, кто это с ней сделал, – просто бездушная жестокая скотина.

– По-моему, Джейсон знает, кто ее убил. Хотя не стал говорить копам. Я все пытаюсь понять, почему.

– Ты хочешь помочь ему, в этом дело? – Дарзелл прикурил сигарету и резко защелкнул крышку зажигалки. – Налететь кавалерийским наскоком, размахивая саблей, – весь такой юный герой-детектив, как в детских книжках пишут?

– Что-то типа того. Я бы подумал, что вам хотелось бы того же самого.

– Стоило бы начать с того, что Джейсон Френч никогда не нуждался в кавалерийской поддержке, но ладно: давай скажем, что на сей раз это ему требуется, и что ты, малыш, и ты, лапушка, – он указал сигаретой на Бекки, – вы как раз те, кто скачет вдвоем на одной лошади к нему на выручку. Что вам нужно от меня? Чем я-то могу вам помочь?

Я и сам не особо представлял, что мне нужно.

– Понять его, наверное… Он не пойдет к копам, и я никак не могу это объяснить. Наверное, я хочу узнать, насколько он изменился и почему это произошло. Если б я знал это, то, наверное, смог бы поговорить с ним.

– Ты хочешь услышать его истории. Я понял. Ты хочешь узнать про войну, и что она делает с человеком. Ладно, попробую объяснить. – Дарзелл опять ткнул сигаретой. – Война – это сугубо личное дело, малыш. Да, ты окружен другими бойцами, но по большому счету ты совсем один. Любой участник боевых действий скажет тебе это. Ты спускаешь курок, и кто-то умирает. Ты вышибаешь ему мозги или выпускаешь из него кишки на землю. Как именно это проделывается, абсолютно ничего не меняет – не считая разве что ночных кошмаров или того, что ты видишь в зеркале, когда у тебя впервые хватает духу в него посмотреть. Потому что правда всего этого в следующем: хороший ты солдат или нет, трус или храбрец, – у тебя просто есть пуля и сила духа, чтобы пустить ее в ход, а в остальном от тебя уже мало что зависит: кого ты убиваешь или не убиваешь, кто из твоих дружков трусит и бежит, а кто вдруг оступается и отстреливает себе ногу. Истории, блин! Это то, чего хотят люди – репортеры, или пацаны-уклонисты, или богатенькие белые ребятки из студентов, которые уже откосили от призыва законным порядком. И да, может, я имел бы в виду и тебя, если б дело было не в твоем брате. Но ты должен сам побывать там. Врубаешься? Ты должен сам изваляться в дерьме, чтобы понять, что такое настоящее дерьмо. Потому что это был мой друг, потерявший ногу, и это был я, кто вытащил этого мудака с поля боя, перемазавшись в его крови и пытаясь не дать ему истечь кровью до смерти. Ты знаешь, как быстро вытекает кровь из разорванной бедренной артерии? Истории, чувак! Это проблема, поскольку эти истории – мои, и только мои, и все это сугубо личное. Может, я поделюсь ими, а может, не стану, но это тоже мое личное дело. А теперь я должен спросить сам у себя: отличается ли чем-то Джейсон, хочет ли он, чтобы я рассказывал его истории?