— Держи, — возвратил ему документы патрульный. — Прогуливаешься?

— А чего делать-то? — уныло посмотрел на него Федор.

Старший в патруле кивнул в сторону сада, откуда слышались слова команды:

— Вон комса и та под ружье встала! Шел бы к ним.

— Я сам по себе, — нахмурился Федор.

— Смотри, парень... — неопределенно протянул патрульный и пошел через дорогу.

Тот, что помладше, поправил ремень винтовки, внимательно оглядел Федора, будто запоминая, и заторопился за ним.

Федор постоял и медленно направился к раскрытым настежь воротам сада...

— К но-ге! На пле-чо!.. К но-ге! На пле-чо! — стоя перед строем, командовал Алексей Колыванов.

Повязку с руки у него уже сняли, но двигалась она еще плохо, и Алексей нарочно взмахивал ею, чтобы размять:

— На пле-чо! К но-ге!.. На пле-чо!.. Степан, ты что потерял?

— Да обмотка, будь она трижды!.. — пожаловался Степан.

Глаша стояла рядом с ним и с трудом удерживалась от смеха, глядя, как Степан пытается справиться с распустившейся обмоткой. Он раздобыл их вместе с солдатскими ботинками, неумело намотал на свои залатанные штаны и теперь то одной, то другой рукой тянул наверх, к коленям.

— Всегда у тебя что-нибудь... — недовольно сказал Алексей и оглядел строй.

Последним стоял Санька в женской своей кацавейке, подпоясанный ремнем. Винтовка была для него тяжела, он даже вспотел, и Алексей сделал вид, что не замечает, как Санька завалил ее за спину.

— Вольно! — скомандовал он. — Можно разойтись!.. — И вынул кисет.

С десяток рук сразу потянулись к кисету, и Алексей только растерянно помаргивал. Потом спохватился:

— Полегче, полегче налетайте!

Увидел в руках у Глаши щепотку махорки и удивился:

— Ты разве куришь, Глаха?