Женька встал, заложил руки за пояс и, подвывая, прочел:

И, волнуясь, спросил:

— Ну как?

— Мне не нравится, Женя... — подумав, ответила Лена. — Только ты не обижайся! Понимаешь, мне кажется, что сейчас нужны другие стихи.

— Какие же? — обиделся все-таки Женька.

— Не знаю... — пожала плечами Лена. — Я бы написала о заколоченных витринах, о выстрелах по ночам...

— Это не поэзия! — начал горячиться Женька. — Как ты не понимаешь, Лена... Стихи должны быть как музыка! А писать о разбитых стеклах и подсолнечной шелухе на Невском?.. Нет, не могу!

Лена молчала и, чуть щурясь, как все близорукие, но не носящие очки люди, смотрела в глубину сада.

Из высокой беседки видны были дальние аллеи, изрытые учебными траншеями, и давно пустовавшая эстрада-раковина с облупившейся краской. От собранных в кучи тлеющих листьев поднимался дым и медленно таял в низком облачном небе.

Лена повернулась к Женьке и спросила:

— Ты честный человек?

— То есть как? — растерялся Женька.

— Так! — в упор смотрела на него Лена. — Честный?

— Ну... — замямлил Женька. — Поскольку мне не приходилось никого обманывать, то я считаю...

— Тогда скажи! — перебила его Лена. — Только честно. Ты комсомольцам завидуешь?

— Мы расходимся в политических убеждениях, — не сразу ответил Женька.

— А я завидую... — призналась Лена. — Они хоть знают, чего хотят! Теперь вот готовятся защищать свой город. Но ведь это и мой город, верно?

Шинель сползла у нее с плеч, одной рукой она придерживала ее, другой приглаживала выбившиеся пряди волос на лбу и висках и говорила горячо и быстро: