Вернулся Степан, с трудом отдышался и сказал Павлову:

— До угла добежали... По дворам пошарили... Никого!

— Ушел, гад! — простонал Павлов и выругался зло и отчаянно.

— Да что тут у вас? — растолкал всех Степан, увидел лежащего на полу Саньку и отступил, стягивая с головы шапку, оглядывая всех непонимающими глазами.

— Что же это делается, Леша? — беспомощно спросил Федор и всхлипнул. — Мальчонку-то... За голубями ведь он полез...

И вдруг закричала, забилась в плаче Настя. Она качалась всем своим крупным телом, закрывала рот ладонями, кусала их, чтоб не кричать, давилась слезами и мычала, некрасиво и страшно.

— Не сметь! — сквозь зубы сказал Алексей и повторил почти шепотом: — Не сметь плакать!

Потом Саню хоронили.

В клубе стоял гроб, обитый кумачом и заваленный еловыми ветками. В огромной, заполненной молчаливыми людьми комнате молодо и свежо пахло лесом.

У гроба стояла мать Сани, еще совсем молодая, в черном платке. Она не плакала, стояла молча, только все время приглаживала жесткий завиток рыжеватых волос на Санькином лбу. И тогда все видели, как мелко дрожат ее руки. И какие они натруженные и старые по сравнению с молодым лицом.

У стены на табуретках сидели два подростка с заплаканными глазами и не переставая — откуда только силы брались растягивать меха — играли на двух гармонях «Интернационал».

На кладбище дул ветер, шуршал опавшими листьями, трепал оторвавшийся кусок кумача на гробе.

Говорили короткие речи, похожие на клятву.

И каждый, кто говорил, называл Саньку «товарищ Чижов».

А Зайченко сказал: «Наш дорогой красный боец и сын Революции».

Вот тут мать Сани в первый раз заплакала. А во второй раз — когда гроб опускали в могилу и комсомольцы стреляли в воздух.

Потом ее увели, и все потихоньку стали расходиться. Остались у могильного холмика, убранного еловыми ветками, Алексей с Настей, Глаша, Степан и встрепанный, сразу вдруг похудевший Федор.

Была отсюда видна заводская труба, кричали и кружились в небе галки, а они все стояли и поеживались на ветру. Потом к Алексею подошел Федор, надел треух и сказал:

— Пиши меня в комсомол, Леша.