Как бы то ни было, лишь через сорок минут мы закрепили все ставни на местах. Чацки бросил последний взгляд на те, что защищали выходившие в патио окна от пола до потолка, и, явно удовлетворенный нашим выдающимся мастерством, поднял левую руку, чтобы смахнуть пот со лба, спохватился в самый последний момент, прежде чем протаранить себе крюком щеку. И горько рассмеялся, оглядывая свой крюк.

— Все никак не привыкну к этой штуке, — признался Кайл, качая головой. — Ночью просыпаюсь, а суставы, каких нет, ноют.

Трудно вызвать в памяти что-то умное или хотя бы социально приемлемое в ответ на такое. Никогда нигде не читал, что сказать человеку, жалующемуся на ощущение боли в ампутированной руке. Чацки, похоже, почувствовал неловкость, поскольку, подмигнув мне, слегка фыркнул, как от невеселой забавы.

— Эх, ладно, — произнес он, — в старом муле остались еще силенки, чтобы лягнуть пару раз.

Мне показалось, слова он выбрал неудачные, ведь у него и левой ноги не было, тут и захочешь, да не лягнешь. Тем не менее я радовался, видя, как Кайл выходит из уныния, вот и счел за лучшее согласиться с ним.

— Никто в том не сомневается. Уверен, все у тебя будет в лучшем виде.

— Угу, спасибо, — поблагодарил он не очень убедительно. — Вот только не тебя я убеждать должен. А парочку канцелярских крыс внутри вашингтонской кольцевой. Предложили мне канцелярскую работу, но… — Кайл передернул плечами.

— Да брось ты! — сказал я. — Не хочешь же ты и вправду вернуться к делам с плащом и кинжалом, а потянешь?

— А только это я и умею. Какое-то время был там из самых лучших.

— Может, тебе просто адреналина не хватает.

— Может быть, — кивнул Кайл. — Давай по пиву?

— Спасибо, только у меня приказ свыше доставить воду в бутылках и лед, пока их не разобрали.

— Точно, — хмыкнул он. — Всех прямо в ужас бросает, что придется пить мохито без льда.

— Это одна из великих опасностей урагана, — поддержал я шутку.

— Спасибо за помощь, — сказал Кайл.

Трудно представить, но на пути домой движение на шоссе было еще ужаснее. Одни, привязав к крышам машин драгоценные листы фанеры, неслись прочь, словно только что банк ограбили. Они были злы от накопившегося за время часового стояния в очереди напряжения, постоянного опасения, как бы кто не влез впереди них и останется ли еще товар, когда дойдет их очередь.

Другие еще только ехали, чтобы оказаться на месте тех, кто уже отстоял в очереди, и ненавидели всякого, кто, возможно, успел купить последнюю во Флориде батарейку.

В целом то было восхитительное смешение вражды, гнева и паранойи, чему полагалось бы несказанно взбодрить меня. Увы, всякая надежда на благую бодрость испарилась, когда я заметил, что напеваю что-то, знакомую мелодию, но не мог вспомнить, откуда она взялась и, главное, не мог перестать напевать. Когда же я наконец вспомнил, то пропала всякая радость праздничного вечера.