«Инсульт не повлиял на его умственные способности», – с удовлетворением заметила про себя Рагнхильд.
Сиввинг взял собак и ушел. Она слышала, как стихли его шаги на лестнице.
– Мы одни, – сказала Ребекка.
Она так и осталась лежать с полотенцем на глазах, к облегчению Рагнхильд. Так и выслушала весь ее рассказ и ни разу не села, не посмотрела ей в глаза.
– Вирпи появилась у нас на острове, когда ей было три года, а мне – восемь, – начала Рагнхильд. – Мы жили дикой, свободной жизнью. Бегали как сумасшедшие, даже она, такая маленькая. Папа говорил, у меня появился хвост, которым мне не всегда удается управлять. Потому что далеко не всегда последнее слово между мной и Вирпи оставалось за мной. Дома мы только ели и спали. Лазали по деревьям. Я могла управляться с небольшой лодкой, поэтому мы часто уплывали куда-нибудь. А потом возвращались с разодранными штанами и пятнами смолы на свитерах и кофтах. Или с головы до ног усыпанные соломой. Мама только охала – «так уж обязательно тащить на кухню все это?» Но потом опять готовила и стирала, а мы как ни в чем не бывало убегали в лес.
Вирпи носила платья Рагнхильд, которые были ей велики, и большие сапоги, чудом державшиеся на ее ногах. Рагнхильд вспомнилось налитое кровью лицо Вирпи, когда она толкала лодку. А потом Рагнхильд, сидевшая на веслах, командовала: «Прыгай!» И Вирпи с визгом заскакивала в лодку, не уронив в воду большие сапоги, если только Рагнхильд к тому времени не успевала отплыть слишком далеко от берега. Если же у Вирпи не получалось запрыгнуть, Рагнхильд оставляла ее на берегу. Такое случалось.
– Помню, мама рассказывала, что у тебя была собака, – сказала Ребекка. – Ее звали Вилла, да?
– Да, – подтвердила Рагнхильд. – Вилла.
Прошлое и настоящее смешались, и у нее заболело в груди.
– Так или иначе, – продолжала она, – мы переехали в город, когда мне было двенадцать, а Вирпи – семь. Хенри унаследовал хозяйство. Никому от этого легче не стало. Предполагалось, что он одумается, когда почувствует ответственность. Но этого не произошло.
Рагнхильд потрогала скатерть – домотканая, похоже. И идеально выглажена. Ее тронуло, что Ребекка не только живет в доме бабушки, но и заботится о нем.
– Мама… – продолжала Рагнхильд, – не знаю, сейчас, наверное, сказали бы, что у нее депрессия, но в то время мы не знали таких слов. Только не мы, во всяком случае. Она так убиралась в квартире, что становилось жутко. В городе никого не знала. В магазине не решалась заговорить с кассиршей, потому что стеснялась своего шведского. Если кто-нибудь заходил ко мне, я обычно просила