Последний лист, исписанный неровным почерком, при виде которого я поежился, гласил «Для сильного семени».

Взгляд Макгрея – в нем пылал восторг – перебегал с одного документа на другой. Однако дар речи он обрел отнюдь не сразу.

– Я вроде как догадываюсь, кто все эти люди, – пробормотал он, указывая на имена в первом письме, – но ты все-таки подтверди, прав ли я.

Он пододвинул письмо ко мне.

– П. Эдвард… – прочел я – слова застревали у меня в горле, – и в то же время герцог Кентский… это может быть только покойный принц Эдвард. А значит, Виктория – на которой он собирается жениться – это принцесса Виктория Саксен-Кобург-Заальфельдская… – Я сглотнул. – Мать королевы Виктории…

Макгрей ахнул:

– Которая пьет ведьмовской настой.

– О господи! Это значит…

– Что тот маленький засранец на портрете… Он был папашей королевы. Папаша королевы был бастардом!

Последнее слово эхом разнеслось по всей библиотеке. Сперва я усомнился в этом.

– Какая там дата была на портрете? – спросил я. – Ты помнишь?

– Ага, 1799 год. Значит, ему было, скажем, немногим больше двадцати, когда написали это письмо. Отличный возраст, чтобы использовать его как… кхм, племенного жеребца.

Я кивнул – в уме завертелось столько мыслей, что у меня закружилась голова.

– Принц Эдвард прожил во грехе с какой-то известной французской распутницей почти тридцать лет. Все об этом знали. В те времена такое никого не заботило. Однако, – я взглянул на дату, – здесь говорится, что он женился на принцессе Виктории в июле 1818 года. Королева Виктория родилась в апреле следующего года… – я опустил глаза, подсчитывая месяцы, – значит, ее должны были зачать в первые же недели брака принца Эдварда.

– Тридцать лет бесплодия, – пробормотал Макгрей, – а потом он заявляет, что сделал ребенка новой женушке за пару недель?