— Нет, с южной стороны, выходящей на площадку для гольфа.

— Интересно, а где же была полиция?

— Один регулярно обходил вокруг дома, а другой разыскивал запасные пробки, которые куда-то задевал дворецкий. У полицейского был фонарик, — добавил он, — чтобы осмотреть картину.

— Картину чего, вот в чем вопрос.

— Картину убийства, — мягко сказал Брекстон и проткнул пальцем нарисованную на песке фигуру. Я невольно вздрогнул.

— Вы не хотите еще что-нибудь сказать? — спросил я, стараясь выглядеть толковее, чем был на самом деле. — Завтра я напишу еще одну статью и…

— Вы могли бы отметить не только то, что я был с мисс Клейпул, когда убили ее брата, но заодно и то, что у миссис Брекстон была привычка принимать большие дозы снотворного в любое время и что четыре таблетки были средней дозой, если она нервничала. Я пытался сказать об этом полиции, но они не поверили. Может быть, теперь они отнесутся к моим словам серьезнее.

— Миссис Брекстон не убили? Она сама приняла снотворное?

— Совершенно верно. Насколько я ее знаю, смерть стала для нее такой же неожиданностью, как и для всех нас.

— Вы не думаете, что она могла попытаться покончить с собой? Заплыть туда, чтобы утонуть?

— Покончить с собой? Она собиралась жить вечно. Вы знаете таких людей.

Но вдаваться в детали он не стал, и вскоре мы вернулись в дом, а полицейский в штатском продолжал наблюдать за нами с галереи.

После обеда позвонила Лиз, и мы отправились в клуб; казалось, полицию не слишком заботило, что я делаю.

Бронзовый загар Лиз стал еще заметнее благодаря весьма откровенному туалету, который вовсе не был купальным костюмом, но тем не менее открывал взгляду ничуть не меньше. На несколько минут я позабыл про неприятности, наблюдая, как она шагает по песку, отбрасывая стройными ногами ракушки и мертвых морских звезд.

Но Лиз не позволяла мне ни на минуту забывать об убийствах. Она прочла мою статью в только что пришедшей «Глоуб», а заодно и все прочие статьи на эту тему.

— А ведь тебе опасно там оставаться, — заключила она, после того как на одном дыхании пересказала все вычитанные кровавые детали.

— Я тоже так думаю, Лиз, но что делать?

Я попытался извлечь выгоду из этой ситуации. Мысль о том, что она может испытывать эротическое возбуждение от угрожающей мне опасности (вспомните поведение женщин во время войны), меня привлекала, хотя это очень слабо сказано.

У Лиз, как я подозреваю, вовсе не было воображения, просто обычное женское подозрение, что все может пойти наихудшим образом, если не вмешается женщина. Хотя возможности вмешаться у нее и не было: самое большее, что она могла сделать, — это советовать.