– Он часто так уходит, не выдерживает…

– Ваших ругательств? – поднял он к ней лицо, на котором читалась ласковая насмешка.

И она опять покраснела, но не от того, что он слышал, как она вела себя – вновь! – совершенно неподобающе для молодой девицы, а вот от этого выражения ласки на его лице.

– Я ругаюсь, – сказала она, – потому что только это приводит его в чувство. Будто мой французский язык и мой укор напоминают ему о том, кто он. Думаю… – замолчала она, заглядевшись на Этьенов затылок – теперь он склонился над веревкой, связывающей ее руки, – думаю, когда я ругаюсь, я похожа на маменьку, и он ничего не может со мной сделать… Тогда он уходит куда-то к себе, в темноту своего логова, – голос ее задрожал. – Чтобы снова стать зверем.

Этьен отбросил наконец веревку, задержавшись взглядом на ее руках – исполосованных алыми следами от пеньки.

– Это должно быть мучительно, – сказал он. – Видеть, как ваш дядя снова и снова превращается в… – Он осекся, заметив ее явное замешательство. И вдруг она запрокинула голову и расхохоталась – эхо подхватило ее смех, утащило в глубину туннеля.

– Дядя? Значит, даже вы в курсе, что он у меня имеется! Похоже, я единственная, кто не подозревал о его существовании! – Она прижала ладони к щекам. – Бог мой! Нет же, Этьен! Неужели вы решили, что я готова была предать свое слово и рисковать жизнию ради неизвестного мне дяди! Если так, то вы слишком хорошо думаете о силе наших родственных чувств!

И она снова засмеялась – очень резким неприятным смехом.

– Тогда… – растерянно нахмурился де Бриак. – Тогда кто же?

– Кто? – Авдотья замолчала, натужная улыбка ушла с ее лица, она смотрела на него, будто решала про себя некую задачку, а потом кивнула: себе же, не майору. – Помните, Этьен, Захар-дурачок говорил о зеленом человеке? Откройте этот сундук, и вы увидите его зеленую шкуру, или мундир, если угодно! Да и ради кого бы моя бедная влюбленная Настасья была готова отправиться в леса! Ну, думайте, Этьен, думайте!

* * *

Прошлой ночью.

– Видишь ли, сестрица, дух и бытие подчинены одним и тем же законам, а ежели так, то что можно ожидать от духа при таком-то бытии? Вот она, подножка философских трудов, – когда бытие мое стало отвратительным, дух мой последовал за ним. Помнишь, в Евангелии: «Когда же услышите о войнах и о военных слухах, не ужасайтесь: ибо надлежит сему быть, – но это еще не конец… Это – начало болезней». Начало болезней, Эдокси! Болезней духа. Может, ты думаешь, я ненавидел войну из-за юношеских идеалов гуманизма? Или подозреваешь во мне труса? Так ты ошибаешься, mein Herz.