Или, может, это еще один из ее странных снов. Или опять галлюцинация. Прошлая ночь и сегодняшнее утро вполне могут быть одной долгой галлюцинацией. Может, она даже и не здесь, не стоит у двери дома отца и не разговаривает с ним.
Проклятье, как все запутано.
— У всех свои секреты, Сэди. В семье Осорио был один человек, с которым я мог вести переговоры. Этот человек заключил со мной сделку. Я согласился, но вначале потребовал доказательств, что ты жива. Я сам хотел тебя увидеть. После того как я убедился, что ты жива, я согласился на условия сделки.
Из нее вырвался звук. Некоторое подобие смешка, но это не был смех.
— Ты приехал туда, увидел меня и уехал. Ты оставил меня там, чтобы меня там пытали и промывали мне мозги.
Он кивнул.
— Все так. Такие были условия. Тебя должны были отпустить живой тогда, когда они решат, и оставить в том месте, которое они выберут. Я был только благодарен за то, что получу тебя назад живой.
Хорошо, может, это и не галлюцинация.
— Ты заключил эту сделку с женщиной, а не старым Осорио. Я помню женский голос.
Теперь он неотрывно смотрел на Сэди, и выражение на его лице опять изменилось. Оно не выражало ничего. Сэди прекрасно знала эту маску.
— Кто устанавливал условия соглашения? — спросила она.
— Боюсь, этой информацией я с тобой поделиться не могу.
— А со своими начальниками ты ею поделился? С Управлением полиции Бирмингема? — Теперь она орала, но Сэди было плевать. — Это была незаконная тайная сделка? Ты это хочешь сказать? А твои начальники вообще о ней знают?
Конечно, они ничего не знали! Все это время все смотрели на нее так, будто она что-то сделала не так. Будто ей есть что скрывать. Потому что никто не мог понять, что случилось. Почему она вообще осталась жива.
— Сукин сын! — рявкнула она.
— Тебе следует зайти в дом и выпить со мной кофе.
«Боже праведный!» Ее отец, этот жесткий агент Управления по борьбе с наркотиками, пересек черту. О, про «папочку» он забыл уже несколько десятилетий назад, оставил эту линию поведения в прошлом… но это… Он же святее всех святых, лицемерный ублюдок столетия. Он же выше всего ценил свою карьеру. Мейсон Кросс, увешанный наградами герой, только что признался в том, что пересек — или, по крайней мере, размыл — черту, которая означала честь и долг.
Сэди попятилась.
— Нет, ни в коем случае. Ты заключил сделку, в которой на кону стояла моя жизнь. Я хочу знать, кто еще участвовал. Это была