— Ни в чем я вас не упрекаю, — мать нахмурилась, и подбородок ее задрожал. — Это вы меня упрекаете. Кролики мои, не ворованные.

— Ма-а-ма, пойми, государство дало садовые участки не для того, чтобы разводить новых кулаков. А ты то яблоками торгуешь, то цветами, теперь вот кролики. Последнее это дело.

— Яблоками торговать последнее дело? Будто ты, Ванюш, на рынок не ходишь.

— Хожу. Покупать.

— Покупать, значит, прилично, а продавать — нет. Ты-то не задаром работаешь.

— Я сталь варю.

— Государству яблоки не меньше твоей стали нужны.

Мать перестала хмуриться и говорила спокойно, даже снисходительно, как с ребенком, и от этой снисходительности Иван Павлович еще больше горячился. Он чувствовал, что говорит что-то не то, но уже не мог остановиться.

— Государству нужны яблоки, выращенные не твоим способом.

— А на яблоках способ не написан, Ванечка. Главное, чтоб хорошие были и недорого. А я дешево продаю.

— Тебе пенсии мало? Давай мы тебе будем помогать.

— Да я бы не пошла, сынок, на рынок, но вы ничего не едите, а всего так много. Здесь все живое и все меня слушается. Посмотрю на пустую землю, дай, думаю, засею чем-нибудь. И растет! Если руки приложить, все будет. И такое полноценное, красивое.

— А какой ценой! — уже кричал Иван Павлович. — Кому все это надо? Нельзя разменивать свою жизнь на кур!

— Лопухом все засеять, и баста… — сказал вдруг отец и брякнул в гусли.

Иван Павлович сразу остыл, закурил и вышел из комнаты. Свет из окна освещал маленький засеянный маками газон. Отец вышел на крыльцо, сел рядом.

— Я, Вань, всегда с тобой во всем согласный. Но ты мне вот что освети. Сосед, Петька-шофер, рассказывал, что урожай в прошлом году был хороший, но не успели убрать. Он, может, и приврал, Петька-то, но говорит, что они до декабря свеклу в Воронежской области возили, пока план не выполнили. Много машин побили по бездорожью в пургу, а свеклы на полях осталось видимо-невидимо. Говорят, скоту. А как ее из мерзлой земли-то…

— Люди работают самоотверженно, — машинально ответил Иван Павлович, он плохо слушал отца.

— Это конечно, — сразу согласился тот, — самоотверженно. Всю жизнь. Самих себя, стало быть, отвергают.

Иван Павлович как всегда, не понял, всерьез отец или ерничает. К крыльцу подошел пес Дарьял и лег у ног. Дарьяла купила Вера, она давно хотела эрделя, но довела его только до девяти месяцев, потом, капризного, вздорного и ласкового, отвезла матери и забыла о нем. Пользы от Дарьяла не было никакой, ему и в голову не приходило, что он должен сторожить участок. Ночью он бестолково лаял на луну, днем вдруг начинал гонять кур, и мать сажала его на цепь, безумно боясь, что об этом узнает Вера и будет ругать ее за бессердечное отношение к животным.