Но в коридоре ничем не пахло, кроме сладковато-приторного запаха железа, который ни девочка, ни девушка, ни старуха не чувствовали.

Крима перестала водить лицом по воздуху и подняла тесак, взглянув на Мирру заплывшими кровью глазами, в которых полопались сосуды. В них читалось только одно. Жажда убийства.

Старуха все еще держалась за лоб.

– Так ты меня отблагодарила? За спасения ваших грешных жизней? За приют, который я тебе дала? За одежду моей дочери? – Крима приближалась все ближе, занося лезвие за головой, готовясь к удару. – Во имя Света и церкви Души. ТЫ УМРЕШЬ, А ЗАТЕМ УМРЕТ МЕЛКАЯ ПАРШИВКА.

Страшный крик раздался в коридоре, резонируя со стеклянным сервизом, стоявшем в прозрачном шкафу, который зазвенел, отвечая на малейшее изменение в дребезжащем, разрывающем связки вопле.

Лезвие тесака снова сверкнуло, и Мирра подумала, что никогда в своей жизни не видела ничего прекраснее. Глядела в этот переливающийся всеми цветами, существующими и не существующими на свете, блестящий металл, покрытый гранатовыми каплями. Капли были похожи на ягоды – ярко красные ягоды на вечернем небе, по которому пробегали лучи багрового, уходящего за горизонт солнца.

Лезвие пошло вниз. И время растянулось на вечность. Мирра успела увидеть страшное лицо старухи, покрытое безумной улыбкой, успела увидеть Амелию, испуганно закрывшую лицо руками. А затем закрыла глаза.

Но ничего не произошло.

Лезвие застыло буквально в дюйме от шеи Мирры, дрожа и вибрируя.

Старуха как будто застыла, отвела взгляд от Мирры и снова принялась принюхиваться, опустив тесак.

– Они здесь, – прошептала она. – Они пришли. Скоро… Уже совсем скоро.

Лицо Кримы на долю секунды вдруг стало нормальным, а глаза будто обрели былую белизну. Мирра видела в ней добрую женщину, любящую мать и жену. Но наваждение спало так же быстро, как и нашло. Вновь зубастый оскал, искаженное в ярости и сумасшествии лицо и красные глаза. И громкий клокочущий крик.

– НЕЕЕЕЕЕТ. ТЫ НЕ ОНИ, НЕЕЕЕТ. НЕ МОЖЕТ БЫТЬ. ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ.

Крима подняла тесак и с ревом бросилась куда-то вперед, не обращая не малейшего внимания ни на Мирру, ни на Амелию, прижавшихся к стене. Просто неслась вперед.

– Стой, – раздался голос. – Не нужно.

– Убьююююю.

– Прости.

Громкий хлопок и глухой звук чего-то тяжелого, рухнувшего на пол. Хлопок бы неприятный, не тем, что он был громким. Нет. Тем, что после хлопка следовало едва уловимое, короткое чавканье, в окружающей тишине, сменившей грохот, звучавшее весьма отчетливо.

На какое-то время все затихло, но через секунду, оттуда, где раздался хлопок, зазвучали удары и вошканье, будто кто-то, перебирая ногами, пытался встать.