– Боюсь, что никак не могу этого позволить, мистер Адамсон, – инспектор словно и сам был искренне раздосадован, но злорадный блеск в глазах выдавал его. – Один из артистов труппы – убийца. Вы ведь не будете отрицать очевидное?

Филипп отрицать ничего не стал, только прикрыл на секунду воспалённые глаза, чтобы не видеть самодовольное лицо инспектора. По неизвестной причине Тревишем вызывал у него безотчётную неприязнь, а также подозрение, перерастающее в уверенность, что чувство это взаимно.

– Так вот, мистер Адамсон… Кстати, как ваш знаменитый отец отнёсся к этим… м-м-м… театральным экспериментам? С одобрением, я надеюсь? – Тревишем двусмысленно хохотнул, впечатывая окурок в фарфоровое блюдце.

– О моих театральных экспериментах, инспектор, моему отцу ничего не известно, – холодно пресёк его неуместное веселье Филипп. – Мы много лет не встречались и ничем друг другу не обязаны. Успех моей пьесы, о котором мы прочтём в утренних газетах, будет лишь моей заслугой.

Тревишем окинул свидетеля быстрым взглядом. Мятый габардиновый костюм, яркая жилетка из жатого шёлка, на ногах чёрно-белые спектейторы с затейливой перфорацией. Таких молодчиков, одетых с небрежным шиком, часто можно увидеть в Сохо, Вест-Энде, Блумсбери – во всех этих новомодных клубах, в которых танцуют заокеанские дикие танцы, художнических мансардах, где пьют коктейли, намешанные чёрт знает из чего и где стены увешаны самой невообразимой мазнёй в нарочито грубо сколоченных рамах. Тревишем припомнил высокую, исполненную истинного достоинства фигуру Джона Адамсона, его манеру вскидывать над клавишами холеные ладони с длинными пальцами, замирать на мгновение, как перед прыжком с высоты, и обрушиваться на слушателей чарующими звуками, пленять их души подлинным искусством, которое и есть тот светоч в нашем несовершенном мире, что не даёт угаснуть надежде.

– Вам знакомы этот предметы, мистер Адамсон? – тон инспектора был сух и бесстрастен, и Филипп понял, что со светской беседой покончено. – Подумайте хорошенько, прежде чем отвечать, – предупредил он, расстелив на столе испещрённый пятнами платок и выложив на него орудие преступления.

– Нет, инспектор, я вижу их впервые, – покачал головой Филипп, чувствуя, как наливается свинцовой тяжестью затылок.

Лиловый шейный платок он не узнал, но от вида мятого шёлка в темно-ржавых пятнах на него накатила дурнота. На лбу выступила испарина, сердце учащённо забилось где-то под мышкой, табак приобрёл отчётливый медный вкус – слишком много неудач с самого начала, слишком много…