Днем Берни стоял, прислонясь к стене барака, и курил сигарету, которую по доброте душевной дал ему один из могильщиков. Вдруг подошел Пабло. Вид у него был смущенный.

— Мне поручили передать тебе от имени партячейки… — заговорил он.

«Потому что ты был моим приятелем, — подумал Берни, — чтобы показать: Эстабло всех построил».

— Тебя признали виновным в неисправимом буржуазном индивидуализме и неповиновении начальству, — тупо пробубнил Пабло. — Ты исключен из партии, и мы тебя предупреждаем: в случае попыток саботажа нашей ячейки к тебе будут приняты меры.

Берни знал, что это означает, — нож под ребра в темноте; такое в лагере уже случалось.

— Я верный коммунист и всегда был им, — сказал он. — Авторитет Эстабло я не признаю. Настанет день, когда я представлю свое дело в Центральном комитете.

— Зачем ты лезешь на рожон? — спросил Пабло, понизив голос. — К чему это упрямство? Ты строптив, Бернардо. Говорят, ты подружился с адвокатом лишь для того, чтобы досадить нам.

Берни горько усмехнулся:

— Винсенте был честный человек. Я им восхищался.

— И зачем устраивать эту борьбу со священником? Такие вещи создают проблемы. Никакого смысла препираться с ним нет. Эстабло прав: это все буржуазный индивидуализм.

— Тогда что мы делаем? Как сопротивляемся?

— Мы держимся вместе, и в этом наша сила. Когда-нибудь фашизм падет.

Пабло сморщился и почесал запястье. Вероятно, он тоже подцепил чесотку — такой риск существовал, если проводить много времени в обществе Эстабло.

— Еще одно. Эстабло хочет, чтобы ты ушел из барака. Попроси о переводе в другой, скажи, что тебе тяжело здесь после смерти друга.

— Вряд ли мне разрешат, — пожал плечами Берни.

— Эстабло сказал, ты должен попросить.

— Я попрошу, comrade[64]. — Последнее слово Берни произнес с горечью.

Пабло ушел.

Берни смотрел ему вслед и размышлял: «А если мне не позволят перейти в другой барак, скорее всего, будет так: Эстабло заявит, что, оставаясь, я снова лезу на рожон».