Изумленный писатель широко распахнул глаза. Ему на секунду показалось, что всем каким-то образом стало известно о подозрениях, которые зародились у него в отношении мужа.

— В тот день, когда Альваро направил на отца ружье, свидетелями происшествия стали все работники имения, — продолжал садовник. — Но самое страшное то, что именно родители распустили слух о том, что мальчик опасен. Что тут скажешь, если маркиз при всех назвал сына убийцей? Что касается Франа, старик его обожал. Маркиза же терпеть не могла младшего сына. А уж когда тот вернулся с беременной девушкой, окончательно взбесилась. Слышали, как она называет внука? — Мануэль закрыл глаза и с мрачным видом кивнул. — Когда Фран начал так странно вести себя после смерти отца, мы все испугались, что мать мигом вышвырнет его из дома или что еще похуже. В имении нет никаких секретов, все сразу становится известно. Что касается меня, из моего рассказа вы уже поняли, что я терпелив, умею слушать и обладаю прекрасной памятью.

Мануэль распрощался с Альфредо у выхода из церкви, посмотрел, как садовник пошел по направлению к дому под своим черным зонтиком, вернулся внутрь и хорошенько запер дверь. Пока писатель шел к алтарю, звук его шагов по каменному полу гулко отдавался под сводами. Перед распятием горела красная лампадка. Мануэль включил фонарик в телефоне и принялся рассматривать убранство храма. Изображение на центральной части алтаря было посвящено святой Кларе Ассизской — возможно, имение раньше называлось как раз в ее честь Санта-Кларой. Справа и слева на подставках с четырьмя ножками возвышались старинные серебряные канделябры высотой чуть больше метра. Писатель слегка толкнул один из них, но подсвечник даже не шелохнулся. Сбоку от алтаря располагалась небольшая дверца, ведущая в сакристию, полностью отделанную деревом — даже потолок здесь облицевали красивыми панелями, несомненно из каштана. Окон не было, но в распределительном щитке, чья серая крышка так не сочеталась с обстановкой, Мануэль обнаружил рубильники с надписями, к какому помещению каждый из них относится. Он повернул тот, где было помечено «сакристия», и на всякий случай высунулся в дверцу, чтобы проверить, не включился ли свет где-то еще.

В центре комнаты стоял массивный стол, окруженный обитыми красной тканью стульями. Вдоль стен располагались невысокие шкафчики, на которых стояли репродукции изображения с алтаря. Писатель один за другим исследовал их содержимое, хотя некоторые из ящиков выдвигались с большим трудом. В одном шкафу обнаружились восковые и парафиновые свечи, которые, несомненно, берегли для особых случаев, а также спички, лампадки и целая коллекция старинных колпачков для гашения свечей. В другом оказались картинки с сюжетами религиозного характера, требники и разные Библии — небольшие, для личного пользования, и для официальных церемоний, — а также алтарная ткань в прозрачных пакетах. В следующем хранились стеклянные графины. Последний шкафчик оказался пустым, но Ортигоса сразу заметил, что он не такой глубокий, как остальные. Писатель опустился на колени и обнаружил, что задняя стенка на самом деле была дверцей. Свежие царапины вокруг замка указывали на то, что ее открывали недавно. Мануэль попробовал потянуть деревянную панель на себя, но она не шелохнулась. Он двинулся дальше и исследовал внутренности внушительных размеров шифоньера, где лежало облачение для священников, несколько казул, а в верхнем отделении — аккуратно сложенная яркая стола[30]. И больше ничего.