— Послушайте, Гриньян, хочу попросить вас об одолжении. Только об этом никто не должен знать… — Последнюю фразу писатель добавил скорее из предосторожности, но по тону юриста понял, что тот правильно все воспринял.
— Разумеется.
— Пришлите мне фотографии украденных канделябров и документы о приобретении новых.
Последовало молчание, и Ортигоса готов был биться об заклад, что у Гриньяна на языке вертится вопрос, но юрист лишь сказал:
— Я лично займусь этим прямо сейчас. Правда, мне, вероятно, потребуется некоторое время.
— Я в долгу не останусь, — ответил Мануэль и положил трубку. Он точно знал, что человек на другом конце провода сейчас улыбается.
Писатель подошел к подсвечникам, вернул их в исходное положение и вдруг, повинуясь внезапному побуждению, снова направился в сакристию, подошел к шкафчику с двойной задней стенкой и вставил в замочную скважину ключ Самуэля. Тот легко вошел в отверстие и без труда повернулся. Ортигоса услышал щелчок, и дверца отворилась. Мануэль посетовал, что не додумался до этого раньше: было очевидно, что предмет, с таким пиететом вручавшийся каждому мужчине в семье, должен открывать любые замки в храме. Писатель убрал ключ в карман и вставил пальцы в щель, потому что ручка отсутствовала. Из шкафа выскользнуло шелковое полотно. Увидев красную блестящую ткань, Ортигоса было подумал, что это шторы, но, потянув за нее, увидел молнию и понял, что перед ним спальный мешок. Также в тайнике обнаружились презервативы, два бокала, пара закупоренных бутылок вина, которые кто-то заботливо положил набок, чтобы пробка не высохла, и аккуратно сложенный кусок ткани, который Мануэль сразу не признал, но, взяв в руки, понял, что это рубашка, которую Сантьяго прижимал к лицу, когда рыдал в церкви. Писатель поднес до сих пор влажную от слез ткань к носу — она пахла потом и мужским парфюмом.
Ортигоса разложил все предметы из тайника на полу и сфотографировал под разными углами. Затем убрал все на место. Немного поразмыслив, достал из соседнего шкафчика алтарную ткань, вынул ее из пакета, поместил туда рубашку и, аккуратно расправив сверток, засунул его под одежду. Потом застегнул куртку, закрыл дверцу, выключил свет и вышел из церкви.
Делишки
Делишки
Из-за дождя температура воздуха снизилась, стало почти холодно. Несмотря на это, Мануэль решил подождать снаружи. Он уселся за один из столиков на террасе отеля, защищенной от непогоды частично крышей и частично выцветшим зонтиком, открытым в любую погоду. Писатель надеялся увидеть Элису и Самуэля, но хозяин сообщил, что приезжал молодой человек и мать с сыном уехали с ним. Когда Ортигоса поднялся в номер, дверь, соединявшая его комнату с соседней, оказалась открыта. В воздухе витал едва ощутимый аромат мыла и детской косметики, и Мануэль впервые со времени своего прибытия в Галисию почувствовал себя как дома. Это ощущение усилила и оставленная на стуле дорожная сумка с детскими вещами, и маленькие кроссовки, аккуратно поставленные у окна. Но больше всего его умилила лежащая на кровати записка: девушка сообщила, что они увидятся позже, а внизу нацарапала: «Целуем. Элиса и Самуэль».