И вот как-то раз весенней ночью шел у костра пир горой, и звучали рассказы об охоте, и бесшумные мотыльки, выпорхнув из тьмы, переливались многоцветьем красок в отсветах пламени и, вновь поблекнув, терялись во мраке; ночной ветерок холодил воинам шеи, а костер дышал теплом им в лица. Отзвучала очередная песня, и воцарилась тишина, и вдруг Арлеон вскочил на ноги, вспомнив Каркассон. Музыкант провел рукою по струнам арфы, пробуждая звучные аккорды, – точно шустрый, живой народец отплясывал на бронзовом полу, – и раскатилась музыка в ночном безмолвии, и возвысил голос Арлеон:

– Если купель багровеет от крови, колдунья знает, что в горах идет война, и жаждет услышать боевые кличи королевских воинов.

И внезапно все грянули хором: «Каркассон!» При этом слове их праздная леность развеялась – так от сновидца, разбуженного криком, отлетает сон. Вскорости снова выступили воины в великий поход, в котором уже не было места ни проволочкам, ни колебаниям. Не остановили их битвы, не устрашила пустынная глушь, не изнурили хищные годы – воины Каморака шли все вперед и вперед; и вело их вдохновение Арлеона. Музыка Арлеоновой арфы рассеивала древний, безмолвный мрак; с песней вступали они в бой со страшными дикарями и выходили из боя с песней, вот только голосов звучало все меньше; они приходили в долинные деревни, что полнились колокольным перезвоном; видели, как в сумерках зажигаются окна домов, где обретает приют кто угодно, только не они.

Странствия их стали притчей во языцех, и родилась легенда о нездешних, не ведающих покоя скитальцах. О них вспоминали с наступлением ночи, когда жарко пылает огонь в очаге, а с застрех стекает дождь; когда поднимался ветер, малые дети боялись, что это Те, Кто Не Знает Роздыху, с грохотом мчатся мимо. В причудливых преданиях рассказывалось о воинах в старинных серых доспехах, что шагают по гребням холмов в сумерках и нигде не просят пристанища; а матери говорили своим сыновьям, которым дома не сиделось, что серым странникам также когда-то прискучило дома, а теперь вот отдых им заказан и обречены они брести все вперед и вперед под дождем и яростным ветром.

Но путников в долгих скитаниях сперва воодушевляла надежда добраться до Каркассона, а потом – гнев на Судьбу; под конец же они шли все вперед и вперед, потому что идти вперед казалось проще, чем задуматься.

Много лет блуждали они по свету и сражались со многими племенами; в деревнях рассказывали им предания, а праздные певцы пели песни; и все слухи о Каркассоне по-прежнему приходили с юга.

И вот однажды пришли скитальцы в холмистый край, где жила легенда, будто бы в трех долинах оттуда в ясный погожий день можно увидеть Каркассон. И хотя одолевала путников усталость, и осталось их немного, и изнурили их годы, приносившие только битвы, воины тотчас же устремились вперед, все еще ведо́мые вдохновением Арлеона, что с ходом лет убывало, хотя он по-прежнему слагал мелодии на своей старой арфе.