– О чем это он поет? – спрашивала одна царица другую.

– Он поет о Заккарате, вечном и несокрушимом.

И смолк певец, и собравшиеся равнодушно похлопали ладонями по полу; и царь кивком дал ему знак удалиться.

Когда же все пророки изрекли свои пророчества и все певцы спели свои песни, поднялись царевы приближенные и разошлись по покоям, предоставив пиршественную залу тусклой, сиротливой заре. Львиноголовые боги, барельефами выступающие из стен, остались одни; немо застыли они, скрестив на груди каменные руки. Тени скользили по их лицам, словно прихотливые мысли: мерцали факелы, через поля шествовала унылая заря, и канделябры заиграли иными красками.

Когда же уснул последний лютнист, запели птицы.

Вовеки не бывало на свете большего великолепия и более прославленного чертога. Когда же царицы в сияющих диадемах прошествовали сквозь занавешенный дверной проем, казалось, будто звезды стронулись со своих мест и толпой удалились на запад с восходом солнца.

На днях нашел я в песке камешек в три дюйма длиной и в дюйм шириной, который, вне всякого сомнения, некогда был частью Заккарата. Если не ошибаюсь, до сих пор обнаружены были только три таких обломка; этот – четвертый.

Поле

Поле

Когда в Лондоне опадает весенний цвет, и приходит лето, и зреет, и увядает (в городах это происходит рано), а ты все еще томишься в городе, тогда рано или поздно сельская Англия поднимает свою венчанную цветами голову и призывает тебя – настойчиво, звонко и властно, и вздымаются холмы гряда за грядой, в сумерках подобные небесным хорам, что стройными рядами поспешают отозвать пьяницу из игорного ада. Никакой уличный грохот не в силах заглушить этого зова, никакие лондонские соблазны не ослабят его силы. Чуть его заслышишь, и прости-прощай, фантазия, – она уже сбежала навсегда к какому-нибудь цветному камешку, поблескивающему в бурливом ручье, и все, что в силах предложить Лондон, выметено из мыслей, и повержен внезапно Голиаф-мегаполис.

Зов летит издалека, за много лиг и за много лет, ибо призывающие холмы – это холмы минувшего, и голоса их – это голоса далекого прошлого, когда эльфийские короли еще трубили в рога.

Я вижу их ясно, словно наяву, эти холмы моего детства (ибо они-то меня и призывают): лики их запрокинуты вверх, к фиолетовым сумеркам, и смутные, полупрозрачные фигурки фейри выглядывают из-под папоротников – посмотреть, не настал ли вечер. Я не вижу на величавых вершинах никаких завидных особняков и вдвойне завидных резиденций, понастроенных за последнее время для джентльменов, которые не прочь сменить клиентов на арендаторов.