Я рассудил про себя, что утомительная езда на велосипеде не всем на пользу: стоит остановиться на отдых, как ни с того ни с сего становится неуютно.

Чуть позже я возвращался мимо этого поля ночью, и песня ручья в тиши приманила меня поближе. И примерещилось мне, что в звездном свете холод тут пробирает до самых костей, если ты, например, ранен и не в силах отсюда выбраться.

Один мой знакомый знал историю этого края как свои пять пальцев, и я спросил у него, не происходило ли на поле в прошлом каких-нибудь значимых событий. Когда же он принялся настойчиво выспрашивать меня о причинах моего любопытства, я сказал, что поле кажется мне чрезвычайно удачным местом для театрализованного представления. Но приятель заверил меня, что ровным счетом ничего интересного там не случалось – вообще никогда.

Выходит, это в будущем, а не в прошлом с полем связана какая-то страшная беда.

В течение трех лет я время от времени заглядывал на это поле, и всякий раз оно все отчетливее предвещало недоброе; и всякий раз, как я поддавался искушению отдохнуть в прохладной зеленой траве под живописными ивами, мне становилось все неуютнее, все тревожнее. Однажды, чтобы отвлечься, я попытался замерить, с какой скоростью течет ручей, и вдруг осознал, что прикидываю, не струится ли он быстрее, чем кровь.

Я почувствовал, что сойти с ума в этом месте было бы ужасно – того гляди, голоса послышатся.

Наконец я пошел к знакомому поэту, пробудил его от грандиозных грез и рассказал ему про поле все как есть, ни о чем не умалчивая. Поэт вот уже целый год как не выбирался из Лондона; он пообещал съездить со мною поглядеть на поле и рассказать, что же такое там произойдет. Мы отправились туда в конце июля. Мостовая, воздух, дома и грязь – все запеклось и затвердело под летним солнцем, уличное движение утомленно ползло и ползло нескончаемым потоком; Сон, раскинув крыла, воспарил ввысь, и проплыл над Лондоном, и величаво прошествовал по сельской местности.

При виде поля поэт пришел в восторг: вдоль всего ручья пышными куртинами цвели цветы, и он, ликуя, спустился к рощице. На берегу поэт остановился – и разом погрустнел. Раз или два он окинул ручей удрученным взглядом, затем нагнулся и внимательно пригляделся к калужницам, сперва к одной, затем к другой, горестно кивая.

Долго стоял он там молча, и мне снова сделалось не по себе, и нахлынули недобрые предчувствия о будущем.

И спросил я:

– Что же это такое за поле?

Поэт печально покачал головой.

– Это поле битвы, – промолвил он.

День выборов

День выборов

В приморском городке настал день выборов, и нимало не порадовался тому поэт, когда, проснувшись, увидел, как в окно между двумя узкими кисейными занавесочками пробиваются лучи зари. Ведь день выборов выдался на диво ясным: с улицы доносились обрывки птичьих трелей; в хрустком воздухе по-зимнему подмораживало – но яркое солнце ввело птиц в заблуждение. Поэт слышал, как шумит море, притянутое луною выше по отлогому берегу, – шумит, утаскивает по гальке и отмелям месяцы и сносит их заодно с годами на кладбище изношенных веков; он видел царственные меловые холмы, величаво глядящие на юг; видел, как городской дым плывет вверх, к их горним ликам – столб за столбом безмолвно поднимался в утреннее небо по мере того, как настырные солнечные лучи пробуждали дом за домом и хозяева растапливали камины; столб за столбом тянулись вверх к безмятежным ликам холмов, и сдавались на полдороге, и белым облаком повисали над домами; а все до единого жители городка вдруг совершенно обезумели.