Вся мощь Чу-бу тотчас же обратилась вспять и воспротивилась землетрясению, пусть и мелкому. Так оно какое-то время и продолжалось в храме Чу-бу, и в конце концов никакого землетрясения не случилось.

Быть божеством и не суметь совершить чудо – от такого впору пасть духом; это вроде как у людей кто-то захочет от души чихнуть – а чиха не получится; это все равно как попытаться поплыть в тяжелых сапогах или вспомнить напрочь позабытое имя; вот так же мучился и Шимиш.

А во вторник пришли жрецы, и за ними народ, и принялись они поклоняться Чу-бу, и принесли ему в жертву тук, говоря: «О Чу-бу, созидатель всего сущего», а затем запели жрецы: «Есть еще Шимиш»; и посрамлен был Чу-бу, и три дня молчал.

А еще жили в храме Чу-бу священные птицы; когда же настал третий день и ночь третьего дня, явлено было Чу-бу словно бы откровение о том, что голова Шимиша загажена.

И заговорил с Шимишем Чу-бу так, как говорят боги, не двигая губами и не тревожа до поры безмолвия, и сказал: «Загажена голова твоя, о Шимиш». Всю ночь напролет бормотал он снова и снова: «Загажена голова у Шимиша». Когда же настал рассвет и вдалеке послышались голоса, Чу-бу возликовал при пробуждении Земли, и вопил он, покуда солнце не поднялось в небеса: «Загажена, загажена, загажена голова у Шимиша!» – а в полдень заявил: «И Шимиш еще называет себя божеством!» Вот так Шимиш оконфузился.

И явился некто во вторник, и омыл Шимишу голову розовой водою, и снова стали поклоняться ему и петь: «Есть еще Шимиш». И однако ж, Чу-бу был доволен и говорил так: «Осквернена голова Шимиша», и еще: «Голова его была осквернена, и довольно о нем». Но однажды вечером, глядь! – голова Чу-бу тоже была запачкана, и от внимания Шимиша это не укрылось.

А боги – они не таковы, как люди. Мы злимся друг на друга и тут же отрешаемся от гнева своего, но ярость богов долговечна. Чу-бу все помнил; не забыл и Шимиш. Они разговаривали не так, как мы, но молча, про себя, однако ж слышали друг друга, и мысли их не походили на наши. Не должно нам судить их по человеческим меркам. Всю ночь разговаривали они – и всю ночь произносили одни и те же слова: «Грязнуля Чу-бу». – «Неряха Шимиш». – «Грязнуля Чу-бу». – «Неряха Шимиш» – и так всю ночь напролет. Ярость их не утихла с рассветом, и ни одному не надоело обличать соперника. Постепенно Чу-бу осознал, что он не более чем ровня Шимишу. Все боги ревнивы, но сознавать, что ты ничем не лучше выскочки Шимиша, этой крашеной деревяшки на сто лет новее, чем Чу-бу, и что Шимишу поклоняются в твоем же собственном храме, было особенно обидно. Чу-бу был ревнив даже по божьим меркам; когда же снова настал вторник, третий день поклонения Шимишу, Чу-бу понял, что долее терпеть не в силах. Он чувствовал, что должен выплеснуть свой гнев любой ценой, и с неистовым пылом вернулся к попыткам вызвать небольшое землетрясение. Идолопоклонники как раз ушли из храма, и Чу-бу сосредоточил всю свою волю на том, чтобы совершить это чудо. То и дело поток его мыслей прерывало уже знакомое присловье: «Грязнуля Чу-бу», – но Чу-бу желал и желал неистово и яростно, даже не отвлекаясь, чтобы сказать то, что ему так хотелось сказать и что он сказал уже девять сотен раз, и наконец даже эти вмешательства стихли.