– Можно повторить для большего эффекта.

– Я не о том. Я о Ночи. Она опускает занавес и даёт время для отдыха, раздумий и для приготовления к новым спектаклям.

– Не пойму, к чему ты клонишь? – проворчал Наполеонов.

Мирослава ему не ответила, она смотрела на осыпавшиеся с небес разноцветные блики и думала о чём-то своём.

– Морис, ты можешь представить, что ты кого-то очень сильно любишь? – неожиданно спросила она Миндаугаса.

– Допустим, – ответил он осторожно. Думая про себя о том, что ему и представлять ничего не нужно.

– Так сильно любишь, что готов простить собственное убийство?

– Я вас не понимаю, – растерялся он на этот раз.

– Что ж тут понимать, – проговорила она задумчиво, – ты безоглядно предан любимой женщине, а она решает от тебя избавиться. Мог бы ты простить ей это и, умирая, попытаться защитить её от разоблачения?

– Мог бы… – отозвался он тихо.

– Вот я думаю, что и он поступил именно так.

– Не понимаю?! Вы хотите сказать?!

Она печально кивнула.

– Вдова не может проходить сквозь стены, – ехидно заметил Шура.

– Не может, – легко согласилась Мирослава и, подумав, добавила: – Но она мне не нравится.

Наполеонов хмыкнул:

– Ты прямо как Алевтина Артуровна.

– Шура, если ты хочешь раскрыть это преступление, ты должен провести обыск в доме Дарских.

– Опять она за своё! – жалобно воскликнул Шура.