– Это значит, что я умираю, Лью, от той же болезни. Болезни, которая не дает спать. Лекарства не существует, и… боже, это самое сложное, что мне приходилось когда-либо говорить…
– Сложнее, чем признаться в убийстве собственной матери? Такое сложно переплюнуть, – заметил Кирби, мгновенно пожалев об этом.
Ливия посмотрела на него с такой болью в глазах, что он внезапно понял: она совсем не сходит с ума. Это правда, и то, что она сейчас скажет, будет в десять раз хуже. И тут до него дошло:
– Нет, мама, пожалуйста, только не говори мне…
Ливия медленно кивнула. Ее слова едва можно было расслышать.
– Это генетическое заболевание, так что есть пятидесятипроцентная вероятность, что оно будет и у тебя.
Глава 54
Глава 54
Кирби проскользнул в церковь как раз перед началом службы. Здесь было так много людей, что он сел в последних рядах, радуясь, что вошел незамеченным. Прошла всего неделя с тех пор, как Ливия рассказала ему новость, хотя казалось, что целая жизнь. Ее слова никак не шли у него из головы: умирает, смертельная, неизлечимая, бессонница, наследственное. Они не сочетались друг с другом, это были просто отдельные слова, рвущиеся наружу. Кирби все еще не сказал об этом Изабель; он не знал, как приступить к разговору, и каждый вечер оставался на работе допоздна. Когда ранним утром он возвращался на лодку, то не мог заснуть – что было неудивительно, учитывая, о чем он узнал.
Прихожане начали вставать, и детектив заметил впереди Конни, сидевшую у прохода. Ее фирменный черный стиль в одежде теперь печальным образом подходил случаю. Взгляд Кирби скользнул дальше и остановился на двух гробах, стоявших в передней части церкви бок о бок; на каждом лежал простой белый венок. Гарри Джойс и Эдвард Блейк. Вскоре детективу снова предстояло пройти через это, только на этот раз с матерью. Он прикусил губу и подумал о Ливии, о ее секрете, который она хранила все эти годы. Он гадал, рассказывала ли она об этом священнику, когда изредка ходила исповедоваться. Кирби не был религиозен, несмотря на то что родные со стороны матери были католиками, и никогда не ходил на исповедь. Он не мог представить себе, что пошел бы признаваться в грехах священнику. Он спросил себя: а не этим ли мама оправдывала свое молчание все эти годы?
Прихожане замолкли, когда викарий с кафедры поприветствовала свою паству и предложила всем сесть. Когда она начала службу, Кирби опустился на сиденье и закрыл глаза. Смысл ее слов то достигал его сознания, то ускользал от него; детектив улавливал отдельные слова, но это было все равно что пытаться поймать снежинки: сейчас они тут, а в следующую секунду их уже нет. В службе наступил перерыв, и до Кирби донесся незнакомый голос. Детектив открыл глаза и увидел перед собой высокого молодого человека приятной наружности, лет тридцати, стоявшего перед собравшимися. До этого он сидел рядом с Конни, и Кирби стало интересно, не пара ли они. Мужчина тепло и красноречиво говорил о Блейке, о его страсти к исследованию, о его почти что одержимости все записывать; его речь была такой увлекательной, что Кирби на несколько минут отвлекся от своих мрачных мыслей. Мужчина закончил свою надгробную речь словами о том, что никакой гроб, никакая земля не сможет вместить дух его друга и что если кто и сможет найти путь наружу, то это Эд Блейк, лучший из дрейнеров.