— Милый, положи его на столик, я потом посмотрю. — стараясь, чтобы не дрогнул голос, произнесла она.

Дейв секунду колебался, потом бросил листок на журнальный столик, суетливо поднялся и прошелся до двери столовой и обратно.

— Разве тебе не интересно, что в нем? — не выдержал, наконец, он.

Ну, конечно, интересно, милый, — все тем же ровным голосом произнесла Патриция, чувствуя, как у нее пульсирует жилка на виске. — Конечно, интересно. Но ты же знаешь, как я не люблю, когда посуда стоит немытой. — Она аккуратно собрала посуду и ушла на кухню. И только поставив посуду в автомойку и включив воду, почувствовала, прижав ладони к щекам, какие холодные у нее руки и как полыхает лицо.

Дейв зашел в кухню, потоптался у двери, включил и выключил озонатор, сказал:

— Опять не работает. Давно собираюсь поменять эту рухлядь. — Потом буркнул: — Я поехал в офис, — и вышел.

Патриция выждала, пересиливая себя, еще минут десять, думая, не вернется ли он, потом медленно прошла в столовую и осторожно, как берут ядовитое насекомое, взяла со столика листок и развернула его. Это была нотариально заверенная копия завещания. Она прочла текст и долго сидела, уронив руки, уставившись взглядом в одну точку.

Медленно всплыла вялая мысль: "Вот и конец всему. А может, это и к лучшему — не будет больше постоянного кошмара ожидания развязки и внезапно возникающего леденящего ужаса по ночам, от которого перехватывает дыхание и, замерев на минуту, начинает бешено колотиться сердце".

Потом ей вспомнился весь этот год, начиная с того уикэнда за городом, когда перебравший для храбрости Дейв вломился к ней в спальню в первом часу ночи и полез на кровать, даже не сняв рубашки и жилета, долго тискал ее потными лапами, дыша в самое лицо отвратительной смесью запахов табака и виски, что-то неразборчиво бормотал, пытаясь поймать слюнявым ртом ее ускользающие губы, а потом, когда все кончилось, заснул, навалившись на нее всей тушей, распространяя едкий запах пота и перегара. Кровать была узкая, и Патриция, с трудом выбравшись из-под тяжелого мужского тела, оделась, брезгливо избегая дотрагиваться до своей кожи, и всю ночь просидела, не смыкая глаз, в кресле возле окна. Слез у нее не было, была холодная решимость пройти весь этот путь до конца, и все время перед глазами всплывало красивое лицо Стива и слышался его ласковый голос: "Ну пойми, детка, другого пути просто нет. Ведь ты же делаешь это для нас, для нашего будущего".

Сколько их было, таких ночей, за этот год.

Внезапно на Патрицию навалилось такое отчаяние, такая безысходность, что она неудержимо разрыдалась.