Мистер Олсон, консьерж, слонялся по вестибюлю. Он смотрел, как Фокс несколько раз нажал на кнопку рядом с фамилией Дункан, но не проронил ни словечка, пока к нему не обратились:

– Разве мисс Дункан сейчас не дома?

– Может быть дома, а может и отсутствовать, – философски рассудил мистер Олсон. – Если она у себя, то не открывает дверь. Сюда ломились репортеры, и фотографы, и бог весть кто еще… Чего они только не выдумывали, лишь бы попасть внутрь, но я не теряю бдительности.

– Так держать. Но вы же знаете, что я ее друг?

– Знаю, что еще вчера вы им были, но это не значит, что остались им и сегодня. У нее неприятности.

– И я делаю все, чтобы мисс Дункан из них вызволить. Откройте дверь, и тогда я…

– Нет!

Отказ был настолько категоричен, что Фокс не сдержал улыбки.

– Мистер Олсон, – сказал он, – у меня нет никаких сомнений, вы добросердечный человек, заботящийся о своих жильцах и благорасположенный к мисс Дункан. Я в жизни еще не слышал такого бескомпромиссного «нет». За одним этим словом кроется еще что-то, помимо бескорыстного желания защитить красоту, юность и невинность от наглого вторжения. Сколько мистер Клифф заплатил вам? Двадцать? Или даже пятьдесят долларов? Готов спорить, что полсотни. Поспешите наверх и скажите мисс Дункан, что ее желает видеть мистер Фокс. – Пальцы Фокса уверенно шарили во внутреннем нагрудном кармане. – Живо, иначе я предъявлю вам habeas corpus delicti[14] и мигом брошу за решетку.

Мужества Олсону было не занимать.

– Стойте там, где стоите, – проворчал он.

– Обойдусь без советов. Наверх, рысью!

Олсон поспешил прочь. Через две минуты вернулся, без особых церемоний впустил Фокса и постоял у подножия лестницы, пока детектив поднимался.

– Вот она, сила денег, – сообщил Фокс Эми, когда дверь была закрыта и он оказался в гостиной. – Даже страшно делается. Можно подумать, вы Джульетта, а Олсон – ваша кормилица. Вице-президент «Пи энд би» подкупил его. Вы были на похоронах?

Эми кивнула. На ней было простое платье из темной шерсти и никакого макияжа на бледном, измученном лице.

– Была на прощании, но не ездила на кладбище. Это просто ужас… ну… то есть все это целиком. Со мной впервые случается что-то настолько ужасное. Смерть моей матери была горем, куда большим горем, чем теперь, но в ней не было ужаса. Мама умерла так… так спокойно, так тихо. Вчера какая-то женщина из «Газетт» посулила мне триста долларов, если я соглашусь сделать снимок, лежа на полу… изобразить, как я лежала там без чувств. И то, как… даже сегодня утром во время похорон… – Эми зябко передернула плечами.