— Да…

Тут заговорил Рожиссар:

— Судя по вашим прежним заявлениям, подсудимый — впрочем, он сам это подтверждает — просил вас познакомить его с вашими приятелями… Припомните-ка хорошенько… Не было ли поведение Маню в отношении Эдмона Доссена вызывающим с первого же вечера, то есть с того вечера, когда произошел несчастный случай?

— Чувствовалось, что он его не любит!

— Хорошо! «Чувствовалось, что он его не любит». Выражал ли он свою неприязнь более откровенным образом?

— Он обвинил Эдмона, что тот передергивает…

Временами казалось, что Эмиль не выдержит и перепрыгнет через перила, отгораживавшие его от публики, до того он был напряжен.

— А что ответил Доссен?

— Что это правда, что он самый из всех нас умный и что Маню, если только сумеет, пусть тоже передергивает…

— В течение последующих дней вы часто виделись с Маню? Если не ошибаюсь, вы оба работали на одной и той же улице?

— Первые два-три дня.

— Что?

— Он со мной разговаривал… Потом, когда у него с Николь все пошло хорошо…

Хотя на брюках у него не было складок, все заметили, как дрожат его колени, словно Люска била лихорадка.

— Продолжайте… Мы стараемся установить истину.

— Он перестал интересоваться нами, и мной в том числе…

— Короче, он достиг цели! — отрезал Рожиссар, самодовольно выпрямляя стан. — Благодарю вас. Больше вопросов не имею, господин председатель…

Лурса медленно поднялся с места.

Первые же его слова были началом боя: