– Знаю.

Она шумно выдохнула. Наверное, она уже давно сдерживала дыхание, потому что теперь от облегчения икнула, а потом захихикала.

В горле у него пузырилась радость, сердце полнилось под крепко сжатой в кулак рукой Дани. Он улыбнулся, не умея сдержаться, и она высвободила свою руку из его пальцев, и притянула к себе его голову, и прижалась губами к его губам. Но она широко улыбалась, и от этого ее поцелуй походил на радостный смех, а не на нежную ласку. Ему хотелось целовать ее, пока она не лишится чувств, но теперь, как бы он ни старался, он все равно не сумел бы придать своему рту подходящую для этого форму. Так что он просто улыбался, как последний дурак, и водил носом по ее шее, и обнимал ее, и тянул ее вниз, на постель.

Аромат ее кожи, такой любимый, такой знакомый, наполнил его до краев, и он замер, уткнувшись лицом в изгиб ее шеи. Ему хотелось благодарить Бога. Хотелось исповедоваться. Хотелось в восхищенном исступлении бормотать молитвы, но он вдруг понял, что не сможет произнести ни слова. Все его чувства обнажились. Дани, целая, живая, прекрасная, лежала в его объятиях, и он был дома.

– Теперь ты мне не откажешь, Мэлоун? – спросила она, и он губами ощутил, как бьется кровь в ее жилах, пока она гладит его по волосам.

– Нет, Дани, – ответил он.

Они снова засмеялись, будто готовые нахулиганить дети, которым давно пора спать и которые изо всех сил стараются не шуметь, но никак не могут сдержать свой восторг оттого, что они вместе, рядом. Ему просто хотелось коснуться ее. Обвести все линии ее тела. Он скользнул пальцами по кончику ее носа, по округлости губ, и его губы ринулись следом за пальцами. Он двинулся дальше вниз, вдоль ее шеи, к груди, и прижался щекой к тонкой коже, под которой гулко стучало сердце, и их веселье растаяло в мягком вечернем свете, наполнившем комнату, а ему на смену пришло благоговение.

Он встал над ней и поцеловал ее так, как ей нравилось, так, как нравилось ему. Не отрывая губ от ее рта, он высвободил ее из ночной рубашки, стянул с нее кружевное белье. Он двигался медленно, вслушиваясь в дышавший вокруг них старый дом, в скрип старых стен и возню старых женщин, и, когда он слегка отстранился, чтобы вобрать в себя всю ее целиком, без остатка, и хоть чуть овладеть собой, она угадала, о чем он думает.

– Они нам не помешают, – тихо сказала Дани. Ее томные глаза и приоткрытые губы манили, но он оторвался от нее, всего на мгновение, и проверил, заперта ли дверь, а потом высвободился из одежды. Он взглянул на нее, обнаженную, доверчивую, на ее порозовевшие щеки, на растрепавшиеся волосы, на то, как она смотрит на него, и его вновь затопила любовь к ней, и он покачнулся и едва смог вдохнуть.