Дэлглиш спросил, видела ли она сестру Брамфетт.

— Я — нет, а мой друг видел. Мой друг Лен. Перед нашим уходом он выглянул за дверь посмотреть, нет ли кого в коридоре, чтобы проскочить в одно место, и увидел, как Брамфетт, закутанная в плащ и с этой своей старой сумкой, спускалась вниз по лестнице. Было совершенно ясно, что она выходит из дома, и я догадалась, что ее вызвали в отделение. С Брамфетт всегда так случается. И заметьте, в этом она сама отчасти виновата. Чрезмерная добросовестность.

Зато сестру Гиринг, подумал Дэлглиш, вряд ли можно упрекнуть в чрезмерной добросовестности. Трудно было представить ее шагающей через парк в полночь, в зимнюю темень по случайному вызову какого-то хирурга, пусть даже и знаменитого. Но ему было жаль ее. Она приоткрыла ему гнетущую картину нелегкого существования на виду у других и тех мелких ухищрений и уловок, с помощью которых люди, вынужденные жить все время бок о бок, стараются оградить свою частную жизнь от чужих глаз или, напротив, проникнуть в тайны частной жизни других. Сама мысль о взрослом мужчине, который, прежде чем выйти, опасливо выглядывает из-за двери, о двух влюбленных, вполне взрослых людях, украдкой спускающихся по черной лестнице, чтобы их никто не заметил, была нелепа и унизительна. Он вспомнил слова главной сестры: «Мы и в самом деле многое знаем друг о друге: здесь ведь все на виду». Даже то, какой напиток бедняга Брамфетт пила на ночь и во сколько обычно ложится спать, было известно всем. Ничего удивительного, что Дом Найтингейла порождал свой особый вид невроза и что сестра Гиринг считала необходимым оправдать прогулку по парку со своим возлюбленным, их естественное желание продлить прощание, и лепетала что-то невнятное о необходимости обсудить какие-то вопросы по работе. Все это подействовало на него весьма угнетающе, и он почувствовал облегчение, когда пришло время ее отпустить.

VIII

VIII

От получасового разговора с экономкой мисс Мартой Коллинз Дэлглиш, можно сказать, получил удовольствие. Худая и смуглая, она была похожа на ломкую, шишковатую сухую ветку: казалось, даже кости ее давно уже высохли. Она как будто, сама того не заметив, постепенно уменьшилась в размерах, а ходила все в том же платье. Ее рабочий халат из плотной хлопчатой материи желто-коричневого цвета, свисавший длинными складками от узких плеч до середины икр, был собран на талии школьным ремешком в красно-синюю полоску с пряжкой в виде змеи. Чулки пузырились гармошкой на щиколотках, а ноги то ли были странно несоразмерны с телом, то ли она предпочитала носить башмаки по крайней мере на два размера больше. Она появилась сразу, как только ее вызвали, и тяжело плюхнулась напротив Дэлглиша, широко расставив ноги в своих огромных башмаках, и уставилась на него с затаенной злобой, будто собираясь отчитать нерасторопную горничную. На протяжении всей беседы она ни разу не улыбнулась. Конечно, повода для веселья и не было, но, даже здороваясь с ним, она, казалось, не способна была хотя бы слегка улыбнуться. Несмотря на такое неудачное начало, беседа прошла неплохо. Интересно, думал Дэлглиш, может, этот ее брюзгливый тон и нарочито непривлекательная внешность — просто сознательно созданный образ? Возможно, лет сорок назад она решила сделаться этакой достопримечательностью больницы, чем-то вроде столь распространенного в литературе деспота, который ко всем, начиная от главной сестры и кончая младшей горничной, относится одинаково непочтительно, и настолько удачно и убедительно вошла в образ, что так и не смогла из него выйти. Она без конца ворчала, но ворчанье это было без злобы, превратившись скорее в манеру речи. Дэлглиш подозревал, что в действительности ей нравится ее работа и она вовсе не так несчастна и недовольна, как старается это представить. Вряд ли она проработала бы в своей должности сорок лет, если б это было так невыносимо, как она говорит.