— Знаете, они не все такие. Возьмите, к примеру, мистера Молрави, нашего хирурга-офтальмолога. Он напоминает мне садовую соню. Каждый вторник он приходит утром и пять часов стоит в операционной, не говоря лишних слов, подергивая усиками и ковыряясь тонкими лапками в глазах сменяющих друг друга пациентов. Потом благодарит всех по протоколу, включая самую младшую операционную сестру, снимает перчатки и опять уходит любоваться своей коллекцией бабочек.

— Да, в общем, скромный старикан.

Она посмотрела на него, и опять он заметил, как в ее взгляде мелькнуло презрение, отчего ему стало неловко.

— О нет! Вовсе не скромный! Просто он разыгрывает другой спектакль, только и всего. Мистер Молрави точно так же убежден, как и мистер Кортни-Бриггз, что он замечательнейший хирург. Они оба тщеславны в профессиональном смысле. Тщеславие, мистер Дэлглиш, такой же неискоренимый порок всех хирургов, как прислужливость — всех медсестер. Я еще ни разу не встречала такого преуспевающего хирурга, который не был бы убежден, что он стоит лишь на одну ступеньку ниже всемогущего Господа. Они все заражены высокомерием. — И, немного помолчав, она спросила: — Разве то же самое нельзя сказать об убийцах?

— Только об одном типе убийц. Вы должны помнить, что убийство является сугубо индивидуальным преступлением.

— Разве? А я-то думала, что мотивы и средства преступлений уже наскучили вам своим однообразием. Но конечно, вам виднее.

— Вы, сестра, кажется, совсем не уважаете мужчин, — заметил Дэлглиш.

— Напротив, очень уважаю. Просто не люблю их. Но нельзя не уважать тот пол, который довел эгоизм до уровня искусства. Именно в этом и заключается ваша сила — в умении целиком отдаваться тому, что вас интересует.

Не без злорадства Дэлглиш выразил удивление, что мисс Ролф, коль скоро ее возмущает прислужливость, характерная для ее работы, не выбрала себе какой-нибудь более мужской профессии. Врача, например. Она горько усмехнулась:

— Я-то хотела стать врачом, но у меня был отец, который не верил в женское образование. Не забывайте, мне сорок шесть лет. Когда я училась в школе, у нас не было еще всеобщего бесплатного классического образования. Отец зарабатывал слишком много, чтобы меня приняли в школу бесплатно, поэтому он должен был платить. И перестал платить, как только можно было пристойно от этого отказаться, то есть когда мне исполнилось шестнадцать.

Дэлглиш не нашелся, что сказать. Это признание удивило его. По его мнению, она была не из тех женщин, которые говорят посторонним о своих личных обидах, а он не льстил себя надеждой, что мог завоевать ее симпатию. Ни одному мужчине не завоевать ее симпатий. Возможно, давно копившаяся горечь обиды нечаянно нашла себе выход в этом признании, но трудно было сказать, была ли это обида на отца, на всех мужчин вообще или на ограничения и прислужливость, характерные для ее профессии.