– Нет. Я хочу, чтобы он спал рядом со мной, – ответил Генри с заднего сиденья. – А если он что-то и наделает, я тут же уберу. Это мой пес. И я за него в ответе.

У Грейс перехватило дыхание. Она никогда не слышала от сына таких слов – «я в ответе», – и в его устах прозвучали они как нечто невероятное. Его новый голос – чуть более мягкий и более глубокий – больше не был голосом Генри-мальчишки. Вот еще одна перемена в ее сыне, которую она не заметила за другими заботами. Когда Грейс это поняла, у нее от огорчения закружилась голова.

Потому что именно она была (и должна была быть) за все в ответе. Впервые Грейс осознала это всего несколько недель назад, когда немного улеглась ее безумная ярость, отпустила нестерпимая горечь и поутихла всеобъемлющая, почти безграничная боль оттого, что рядом не было Джонатана (что ее семьи с Джонатаном – ее жизни, которую она по какой-то законной и оправданной причине считала жизнью, – тоже больше не было). Укутанная густой пеленой ужаса, Грейс увидела грозный указующий перст, упершийся прямо в нее. Ведь всего этого могло бы и не быть, или хотя бы могло быть как-то полегче. А произошло во всей своей полноте следующее: убийство Малаги Альвес, ее осиротевшие дети, невыносимый позор публичного поношения и осмеяния самой Грейс, стремительный крах ее профессиональных достижений и амбиций. И, продолжая список, еще больше, гораздо больше: размолвки и трения между ней и Витой, между Генри и его дедушкой и бабушкой, между ее надменно-пресыщенным представлением о себе и грубой, жесткой реальностью. Да, все это дело рук Джонатана, но именно она ему это позволяла. И даже после долгих недель горестных раздумий в кровати под одеялом, после вылавливания и «прочесывания» статей в Интернете о том, что она все знала о преступлении, если вообще не сама его совершила, после долгих часов на причале и выпускания табачного дыма к звездам, словно те могли дать ей объяснение, – даже теперь она понятия не имела, как же это все произошло.

Грейс вцепилась в руль, пытаясь снова взять себя в руки, стараясь скрыть от Генри свое смятение.

Выходит, она предпочла верить в предоставляемую, показываемую ей реальность, в не изученную ею реальность жизни с Джонатаном? Почему она должна этого стыдиться? День за днем в ее кабинете, на бежевой кушетке чередой сменяли друг дружку истории одна ужаснее другой, разбитые семьи и полные отчаяния мужья и жены – кто бы не благодарил судьбу за тот домашний очаг, к которому она возвращалась каждый вечер? Джонатан обожал ее, ценил, ободрял и поддерживал. Давал ей беспрестанную заботу и привязанность, дал ей Генри. Он был – господи, какое затертое клише – ее лучшим другом. На самом деле, подумала Грейс с вновь объявшей ее грустью, он был ее единственным другом. Ведь именно он прогнал Виту из ее жизни, как прогонял каждого, кто осмелился к ним приблизиться. Никто не был достоин Грейс – вот в чем состоял главный посыл. Никто не заслуживал ее внимания, кроме Джонатана.