В этот момент за ее спиной зазвучал голос Уля. Герардо рассмеялся и ответил ему.

— Юстус говорит, что хотел бы знать испанский, чтобы понимать, что мы говорим. Я сказал, что мы говорили о Боге и о Рембрандте. А, смотри… На той стене будет стоять «Христос на кресте», а там…

Клара почувствовала, как пальцы коснулись ее руки. Она покорно подошла к шнуру ограждения. В слабом свечении лампочек виднелись очертания сказочного сада.

— Там будет «Сусанна». Видишь ступени и кромку воды? Вода будет не настоящей, а нарисованной, как и все остальное. Освещение верхнее. Доминирующие цвета — охра и золотистый. Как тебе?

— Просто невероятно.

Она услышала смешок Герардо и почувствовала, как его рука обняла ее за плечи. — Это ты невероятная, — шепнул он. — Самое красивое полотно, над которым я когда-либо работал…

Ей не хотелось задумываться над словами. В последние дни она почти не говорила с Герардо в перерывах и, несмотря на это, как бы странно это ни казалось, чувствовала себя гораздо ближе к нему, чем когда бы то ни было. Она вспоминала тот вечер, когда приезжал ван Тисх, две недели назад, как Герардо нарисовал ей лицо, и как он на нее смотрел, подставляя зеркало. Каким-то необъяснимым образом, думала она, оба художника приложили руку к ее созданию, к наделению ее новой жизнью. Ван Тисх и Герардо оба по-своему создали ее. Но там, где ван Тисх написал только Сусанну, Герардо смог наметить Клару, очертить другую Клару, еще размытую, еще, безусловно, затемненную. Сейчас у нее не было сил оценить глубину этой находки.

Они вышли с другого конца подковы, через темную спину ван Тисха, и заморгали от резкой боли. День был не ярким, напротив: солнце пыталось пробиться через затянувший небо серый покров. Но по сравнению с высшей степенью черноты, из которой они только что вышли, Кларе показалось, что вокруг слепящее лето. Температура была замечательной, хотя ветер дул довольно неприятный.

— Уже почти двенадцать, — сказал Герардо. — Нам пора в «Ателье», на Плантаж, подготовим тебя к подписи Мэтра. — При взгляде на нее его щеки растягивала загадочная улыбка. — Ты готова войти в вечность?

Она сказала, что да.

Завтра. Завтра этот день.

Этикетки касались простыни, от подписи на щиколотке было такое чувство, как от прикосновения руки ребенка: что-то, что не приносит ни боли, ни приятных ощущений, оно просто есть.

«Завтра я начну вечную жизнь».

После сеанса подписей ее перевезли в гостиницу. Рядом с ней постоянно был охранник, даже в номере, потому что теперь она была бессмертной картиной. «И никак нельзя допустить, чтобы бессмертная картина умерла», — весело подумала она.