Босая и нагая, она шагнула в это сияние. Можно было смотреть прямо на него — оно не слепило глаза, свет был нежным и манящим, мечта бабочки-самоубийцы. В этот момент раздались возгласы восхищения.

— Ты замечательная картина, — похвалил ее Герардо. — Тебе даже не нужно, чтобы тебя писали. Хочешь взглянуть на себя? Посмотри.

Она увидела, как, грохоча по дереву, из глубины к ней приближается одно из зеркал.

У нее захватило дух.

Как-то, каким-то образом она поняла, что именно к этому всю жизнь стремилась.

Ее силуэт, погруженный в темноту классической живописи, был выписан золотыми мазками. Лицо и половина волны волос были словно вырезаны из янтаря. Она моргнула от блеска собственной груди, роскошной копны лобка, контура ног. При движении она искрилась, как бриллиант под светом лампы, превращаясь в новую картину. Каждым своим движением она писала тысячи разных картин самой себя.

— Хотел бы я поставить тебя у себя дома с этим освещением, — донесся из темноты голос Герардо. — «Обнаженная женщина на черном фоне».

Она почти его не слушала. Ей казалось, что все то, о чем она мечтала с того момента, как увидела картину Элисео Сандоваля в доме своей подруги Талии, все, что она едва решалась выразить или признать, когда решила стать полотном, — все было там, в отблеске ее тела под софитами светотени.

Она поняла, что ее мечтой всегда была она сама.

В то утро позы стали полегче. Герардо называл это заполнением позы. Цвета уже выбрали: темно-рыжий оттенок для собранных в узел волос; смешанный с розовым и желтым перламутр для кожи; очень тонкая линия охры для бровей; каштановые с некоторым стеклянным оттенком глаза; обведенные телесным цветом губы; коричневые ареолы сосков. Приняв душ из растворителей и вернув себе первоначальные оттенки грунтовки, Клара почувствовала себя лучше. Ее силы были на исходе, но она дошла до конца этого долгого пути. Последние пятнадцать дней ушли на напряженные позы, эксперименты с оттенками, упражнения на концентрацию, освежение мастерских мазков, которыми ван Тисх написал ее выражение перед зеркалом, на застывшее течение времени. Не хватало последней точки.

— Подписи, — сказал Герардо. — Мэтр подпишет вас всех сегодня вечером в эскизном зале «Старого ателье». И вы войдете в вечность, — с улыбкой добавил он.

* * *

Фургончик вел Уль. Они выехали на автотрассу, и скоро вдали показался Амстердам. Вид этого города, который всегда напоминал ей чудесный кукольный домик, улучшил Кларино загипнотизированное настроение. Они проехали по нескольким мостам и в сопровождении неутомимых велосипедов и механического парада трамваев направились в Музейный квартал по узким опрятным улочкам. Показалась элегантная громада «Рийксмузеума». За ней в сероватом свете полудня возвышалась масса плотного мрака. Просачиваясь сквозь облака, солнечный свет выбивал из этой колоссальной громады опаловые искры. Казалось, что она нависла над Амстердамом, как нефтяное цунами. Уль махнул рукой с водительского сиденья: