Мирон не отвечал. Он не двигался, лицо побелело и выступил пот.

— Похоже на приступ, — предположила Аля.

Филипп присел и стянул с плеча краеведа куртку, где показалась царапина, полученная от меча каменного воина.

— Боже! — простонала Яна, увидев, что рана отца вовсе не маленькая, а длинная и глубокая. Из неё сочился гной, а края почернели.

— Яд, — произнёс писатель, вставая на ноги.

— Яд?

— Да. Видимо, он был на лезвии меча и попал в организм Мирона, когда тот порезался.

— Вот почему там ржавчина! — догадалась Аля. — Это не окисление, а отрава!

— Но что делать-то?! Что? — возбуждённо проговорила Яна, ощущая нарастающую панику.

— Надо проверить аптечку, — Филипп скинул рюкзак и достал медикаменты.

— У нас точно нет противоядия, — Аля присела рядом с Яной. — К тому же непонятно, что за отрава находилась на мече.

— Так… так… — писатель вновь присел, перебирая в пакете препараты. — Всё не то. Но есть автоинъектор эпинефрина, — прочитал он на упаковке.

— Что?

— Укол адреналина, — быстро отреагировала Аля.

— Он же от аллергии.

— Да. Но ничего другого нет.

— Коли!

Смирнов сорвал упаковку со шприца.

— Куда колоть?

— Обычно укол делают в область груди вроде. В кино видела.

— Нет, нет. Надо сделать укол внутримышечно в середину внешней стороны бедра, — быстро скомандовала Аля.

Филипп посмотрел на указанное место.

— А брюки?

— Коли уже так! Быстрее!

Не раздумывая, писатель с силой вонзил широкую иголку в ногу Мирона и надавил на дозатор.

Минуту ничего не происходило, но затем краевед резко втянул в лёгкие воздух, открыл глаза и захрипел, но вскоре дыхание нормализовалось.

— Папа, папа! Ты меня слышишь?

— Да… — тихо сказал краевед.

— Как ты?

— Что… случилось?

— Ты упал. Потерял сознание. Мы вкололи тебе адреналин.

— У вас рана воспалилась на плече. Похоже, на мече был яд, — добавил Филипп.

— Яд? — Мирон попытался приподняться, но без помощи Яны не получилось. Он оглядел область плеча. — Проклятие…

— Что нам делать? — Яна помогла Мирону прислониться к стене.

— Если это яд, то адреналин не поможет. Только на время привёл меня в чувство.

— В аптечке больше ничего нет!

— Надо срочно выбираться отсюда! — решил Филипп, глядя на дверь, через которую они все зашли в помещение. — Чёрт! — дверь оказалась плотно закрыта, а с внутренней стороны отсутствовала ручка. — Где ключ?

Яна посмотрела на Алю, а та в свою очередь на писателя.

— Только не говорите, что он остался снаружи! — нахмурившись, Смирнов встал.

— Как теперь быть? Отцу срочно надо в больницу.

— Боюсь, я не смогу идти.

— Так, стоп! Спокойно! — Филипп огляделся. — Наша первая подсказка! Смелый человек обретёт шанс. Мудрый человек обретёт путь. Зоркий человек обретёт выход. Иди во мрак.

— Третий рубеж, — сказала Аля. — Нам надо использовать «зоркий человек обретёт выход».

— Верно. Но что значит — зоркий человек?

— Кто-то внимательный? — предположила Аля.

— Да! Надо искать! — писатель побежал по залу, вновь рассматривая стены, потолок, пол, утварь и ящики. Аля последовала его примеру, пытаясь найти хоть какую-то зацепку на новую загадку.

— Сюда! — крикнула она.

Филипп подошёл к ней, глядя на обнаруженное девушкой. За сундуками, на одной из стен, просматривались части плиток.

— На стене что-то есть!

— Вижу, — Смирнов начал отставлять вазы и статуэтки в сторону, пробираясь к трём ящикам, загораживающим находку.

— Они не сдвигаются, чёрт! — напрягаясь, чтобы отодвинуть сундуки, Филипп со всей силой толкал ящики.

— Я помогу! — Аля встала рядом, упёршись руками в деревянные стенки коробов.

— Сейчас! Я тоже, — подбежала Яна, понимая, что спасение отца зависит сейчас от быстроты обнаружения выхода.

Втроём они начали двигать сундуки, заполненные чем-то невероятно тяжёлым, и вскоре их взгляду открылась мозаика, выложенная светлыми плитками разной формы: квадратными и прямоугольными. Разных размеров: от маленьких, около десяти сантиметров, побольше, в полметра, и вытянутые, в длину превосходящие метр, плитки, а точнее при ближайшем рассмотрении оказавшиеся блоками шириной в пять сантиметров, были сделаны из слоновой кости и вставлены в выдолбленную плоскость в каменной стене. На каждом из блоков изображены люди, облик которых искусно вырезан в кости: воины в доспехах и мужчины в высоких монгольских головных уборах. Вся мозаика, или правильнее сказать, картина, шла от самого пола до середины стены, и весь её размер представлял собой квадрат почти с человеческий рост. Однако в самом низу картины виднелось пустое место, словно один из блоков отсутствовал.

— Это ещё что?

— Какая-то… фреска.

— Головоломка Хуаронг Дао, — послышался тихий голос Мирона.

— Китайская игра?

— Да, считается, она изобретена в двадцатом веке и получила тогда же распространение, но есть мнения, что игре гораздо больше лет. Кажется, мы видим сейчас тому подтверждение.

— Но как играть? Что надо делать? — Яна подошла к отцу.

— Похоже на огромные пятнашки, — предположил Филипп. — Мне кажется, разные блоки надо двигать в определённой последовательности, но вот в какой? — он обернулся на краеведа.

— Всё верно, — кивнул Мирон, — головоломка со скользящими блоками.

Он выглядел ещё хуже, чем несколько минут назад.

— Игра основана на легенде о Троецарствии. Видите, самый большой квадрат сверху, в центре. Он называется «Цао Цао» по имени главного героя, военачальника, отступающего по проходу Хуаронг после поражения в битве, — краевед замолчал, собираясь с силами, а затем продолжил. — Цао Цао встретил вражеского генерала Гуань Юя, который следил за дорогой, поджидая его. Гуань Юй пощадил Цао Цао и позволил ему пересечь проход Хуаронг. Смысл игры в том, чтобы опустить фигуру Цао Цао вниз, где пустое место.

— Кажется, не сложно, — отозвалась Аля.

— Напрасно так думаешь.

— Но тут… — Филипп посчитал блоки, — всего десять фигур. Не много.

— А ты попробуй реши.

— Так, хорошо, давайте, — Аля развернулась к блокам, рассматривая их.

— Надеюсь, при неправильном движении фигур ничего опасного не произойдёт, — добавил Смирнов с надеждой, присоединяясь к Але в изучении головоломки.

Глава 36. Китай. Внутренняя Монголия. Среда. 00.10

Глава 36. Китай. Внутренняя Монголия. Среда. 00.10

Китайские пятнашки оказались действительно сложной головоломкой. Филипп методично двигал блоки, каждый раз будучи уверенным, что вот-вот большой квадрат удастся разместить в нужное положение, однако ничего не получалось. Он злился, расстраивался и отходил в сторону, и тогда к разгадке подключалась Аля.

Яна периодически подходила к ним, пытаясь помочь, но затем возвращалась к Мирону, которому лучше не становилось.

— Чёрт возьми! — писатель взъерошил пальцами волосы и потёр лицо. — Этот Хуаронг действительно сложная игра! Не понимаю, почему не выходит!

— Может быть, здесь есть определённая логика? Ну, как правильно двигать блоки, — предположила Аля.

— Конечно, есть, но мы не знаем, какая…

— Филипп! — крикнула Яна.

Писатель подбежал к девушке узнать, что случилось, но и без слов понял. Мирон лежал на руках Яны и еле дышал.

— Ему хуже… — тихо произнесла она.

Краевед выглядел даже не бледно, а серо. Краски ушли с его лица, губы посинели, щёки впали.

— Мирон! Вы меня слышите? — Филипп присел около Яны.

Веки мужчины дернулись, и он с трудом приоткрыл глаза.

— Яд… медленно меня… убивает, — прохрипел он, — за века он ослаб. Иначе бы я давно умер.

— Мы обязательно решим головоломку! Вы, главное, держитесь! — Смирнов собирался встать, но Мирон зацепился за рукав его куртки.

— Твоя мать…

— Что?

— Ты… должен знать, — краевед облизнул сухие потрескавшиеся губы, и Яна дала ему попить из фляги. — Мы с ней давно знакомы… Я должен был тебе сразу рассказать.

— Ясно, да. Вы знали мою маму.

— Мы познакомились… в юности.

Писатель смотрел на умирающего мужчину, очевидно желавшего перед смертью поведать какую-то историю, и надо бы его выслушать, ведь речь шла о матери Филиппа, но он не мог просто сидеть, зная, что жизнь человека зависит от того, насколько быстро удастся разгадать головоломку.

— Мирон, придержите историю! Потом, в Москве за бокальчиком, лады? — Смирнов попытался улыбнуться, сжимая рукой холодные пальцы краеведа.

— Нет. Ты должен… узнать, — мужчина, казалось, его не слышал.

— Подожди, — тихо попросила Яна, по щекам которой текли слезы, — послушай его.

Филипп наклонился ближе к краеведу.

— Я… любил твою мать, — произнес краевед, открывая чуть шире глаза.

Может, Смирнову почудилось, но во взгляде краеведа он заметил печаль. Его глаза, замутнённые действием яда, взирали на писателя теперь с грустью и… нежностью, словно Мирон видел перед собой не писателя, а его мать.

— Мы… должны были быть вместе… но она… так его боялась.

— Боялась? — переспросил Филипп. — Кого боялась?

— Не хотела… а я… оказался трусом. И бросил её.