Буду ждать твоего звонка. С уважением твой друг А. Шатц».

Ланье сложил письмо обратно в конверт, положил тот во внутренний карман пиджака, решив позвонить Шатцу с работы.

– Кто это, Альберт?

– Мой давний знакомый. Его очень заинтересовала моя теория. Он только недавно открыл физический факультет и вот приглашает меня провести лекцию.

– Но ты же терпеть не можешь лекции.

– Я же не буду никого учить, Инес. Я лишь поделюсь своими мыслями. Это очень важно – делиться мыслями, озвучивать их. Как правило, после этого приходят новые и новые. Надо съездить. Не сейчас. Чуть позже.

Ланье стоял в своём новом кабинете и слушал лекцию декана о важности и необходимости своей персоны для университета.

– Наши спонсоры, – говорил декан, – очень заинтересованы вашей теорией. Если вам и правда удастся доказать связь между квантовой природой разума и квантовой запутанностью частиц, возможность влияния на время только лишь силой мысли – это изменит всё.

– Нужно ввести человека в определённое состояние, – сказал Ланье.

– Что, простите?

– Нужно ввести человека в определённое состояние и определённое место, где не будут действовать земные законы физики. Что-то вроде капсулы, без гравитационной капсулы, и тогда силой мысли можно будет повлиять не только на время, но и на материю через время.

– Это грандиозно!

– На это нужно время, годы, несколько лет…

– Об этом не волнуйтесь. Чем больше времени будет тянуться подготовка к эксперименту, тем дольше он будет обеспечиваться.

– Вас только это интересует, декан?

– Нет, конечно, нет, но при всём моём уважении, профессор, вы должны понимать, что без денег не просуществует ни одна работа. Одного энтузиазма недостаточно.

– Недостаточно, – согласился Ланье.

Ланье уже выходил из университета, когда его окликнул незнакомый ему человек.

– Альберт Ланье, – подошёл к нему мужчина в тёмном костюме.

– Да, это я, – остановился профессор.

– Разрешите поздравить вас.

– Спасибо.

– Ваше открытие и правда фантастическое.

– Спасибо, а вы… – ему всё ещё не удалось спросить, кем был этот незнакомый человек.

– Вы и правда считаете, что мы можем управлять прошлым?

– Физика этого не опровергает, – нахмурился профессор. Ему никогда не нравились незнакомые люди, а незнакомцы, вступавшие с ним в разговор, ещё больше раздражали его.

– Но разве мысль – это то, с чем может работать физика? – продолжал допрос незнакомец.

– Мысль – это прежде всего энергия, сэр. – Ланье направился к своему мопеду.

– Очень интересно. И сколько времени потребуется для реализации вашего замысла?

– Годы, несколько лет.

Незнакомец с удивлением посмотрел на старый мопед.

– Может, вас подвезти? – спросил он.

– Нет необходимости, сэр, – сказал Ланье, завёл мопед и уехал.

Незнакомец в тёмном костюме так и остался стоять во дворе кампуса. Он смотрел вслед тарахтящему мопеду и неопрятному чудаку на нём.

«Даёт же Бог мозги таким вот, как этот Ланье», – подумал он.

– Ну что? Поговорил?

За его спиной появился второй такой же, в похожем костюме, в начищенных до блеска ботинках и шляпе, надвинутой на нос.

– Не успел.

– У него что, мопед?

– Да.

– Через неделю у профессора должна состояться лекция в другом городе. Там и поговорим.

– Думаешь, пойдёт на контакт?

– Думаю, нет.

– И что ты предлагаешь?

– Действовать.

20 глава

20 глава

Принстон находился в шестидесяти милях от колледжа, это чуть больше часа пути. Морис не любил напряжённого молчания, он вообще никакого молчания не любил, особенно в компании. Каждый о ком-то думал, и точно не с лучшей стороны. А в чём собственно он виноват? В том, что эти двое вели себя как идиоты, или в том, что Ронни решил отыграться на охраннике, а Глория – поиграть в детектива? Ему вдруг подумалось, что каждый хочет в кого-то играть, с самого детства и до старости. Сначала дети играют в полицейских или учителей, потом они становятся ими, но разве они перестают играть? Навряд ли врач, придя домой, остаётся тем же врачом, нет, он начинает играть в отца. И так по кругу. «Когда же не играет человек, – размышлял Морис, пока монотонная дорога бежала перед ним, – может, в колыбели, от голода. Да, тогда только не играет человек, когда хочет есть или пить, когда он подчиняется животному в себе. Но как только в голове ребёнка появляются мысли, он начинает играть ими, примерять на себя, на других, на всё вокруг. Потом дети играют с куклами, а позже с людьми. Человек пытается управлять всем, что попадается ему под руку, живое оно или нет».

Морису вдруг стало жаль Глорию, и чего он взъелся на неё? Может, это единственная её радость – быть тем, кем был он.

– Ты отпросилась у капитана, Глория? – начал он разговор.

– Я взяла отпуск, – сказала Глория, не отрываясь от окна.

– Чтобы с нами мотаться?

– На любую историю нужен женский взгляд, Ронни. У нас другой взгляд, не такой, как у вас.

– Не такой как у нас, – буркнул Ронни. – Мой взгляд такой: мы сейчас поедем в этот его… в университет, ничего не найдём и вернёмся обратно.

– Мы едем не только в университет, нужно заехать к его жене, – сказал Морис.

– А что она скажет? Иногда супруги знают друг о друге так мало, что удивляешься тому, что они супруги. Был у меня один случай…

– В Колорадо?

– Да, там. Как-то у двух женщин пропали мужья. В одно и то же время. И оба они были связаны с карточными играми.

– Долг?

– Да, но не в том дело. Я сначала думал, что они как-то связаны друг с другом, эти мужья. Они были одного возраста и жили в одном районе… Ну мало ли, играли вместе, пропали вместе. Одна говорила, что муж пропадает в карточном клубе по понедельникам и субботам, а другая – что по вторникам и четвергам.

– Так эти мужья знали друг друга?

– Ещё как, – засмеялся Ронни, – это был один человек.

– Как это?

– А вот так, два водительских, два адреса, две жены.

– И они не догадывались?

– Нет, четыре года он не мог определиться с женщиной. И ни одна из них не знала о другой. А ты говоришь – женский взгляд. Нам жена этого профессора ничего не скажет, потому что восемьдесят процентов женатых людей даже не догадываются, чем живут их супруги.

Морис был удивлён такой философией Ронни, может, потому он и не был женат, что не видел в том никакого смысла. Может, люди и правда не знают друг друга, да и разве даёт общая жилплощадь повод для соучастия или сочувствия? Многим, большинству, совместная жизнь даёт лишь повод для разногласий, непримиримости, не…

– Так его нашли? – спросила Глория.

– Кого? – опомнился Ронни.

– Ну этого, двоежёнца.

– А, да, нашли, всё хорошо. За камнями на одном из пляжей. Одна пуля в височной области, две в области сердца навылет. Но жёны его не очень расстроились. Они обе пришли на опознание, потом говорили о шахматах или шашках, на которые водили детей. Я думаю, они до сих пор общаются.

– Люблю хорошие истории, – сказала Глория.

– Да, – протянул Ронни, – впервые после опознания я мог нормально поесть. Никаких женских криков, слёз, никаких этих ваших «я не верю, не верю», они не верят, а я потом есть не могу.

– А ты, Морис?

– Тоже не могу.

– Сейчас приедем к его жене, опять слёзы, воспоминания, «мой муж был самым лучшим, самым верным». Я спрошу, не было ли у него любовницы, она посмотрит на меня, будто я её оскорбил, начнёт показывать его награды, благодарности. У него, наверное, есть благодарности?

– Думаю, есть, он был известным учёным.

– Ну вот, это всё надо будет рассматривать, поддакивать, кивать. Эх, а ведь оно и к делу-то никакого отношения иметь не будет.

– Это наша работа.

– Я не психолог, Морис.

– Если хотите, я сама с ней поговорю.

– С ней поговорю я, – сказал Морис, – а вы можете меня и в машине подождать.

– Вот и прекрасно, – сказал Ронни и откинулся на заднем сиденье авто, – у тебя отличная машина, Морис. Подвеска сзади так трясёт, что меня почти не укачивает, это притом что сзади меня всегда тошнит.

Ронни разбудили уже по приезде. Спросонья, увидев острые шпили и стрельчатые арки готического здания, он подумал, что его привезли в какое-то графство какой-нибудь Англии, и очень удивился, когда этот средневековый замок с собственной не менее средневековой часовней оказался всего лишь университетом.

– Я вот никогда не понимал, зачем столько претенциозности каким-то школам? – ворчал Ронни. – Никто не знает, кто из них выйдет, никто не даст никаких гарантий. А роскоши столько, будто они не только студентов карьерой обеспечат, но и всех их потомков.

– Это старинное здание, Ронни, памятник архитектуры, – сказал Морис.

– В стенах таких вот памятников неизвестно сколько костей.

– Не говори ерунды.

– Неудивительно, что профессор пропал именно здесь.

– Уже пропал? А любовница?

– Была бы здесь любовница, и она бы пропала.

Ронни поднял голову, чтобы осмотреть высокие арки, под которыми они проходили, и почувствовал тошноту.

– Он пропал не в этом университете, он пропал на пути к нему, – сказал Морис.

– А это ещё неизвестно.

Морис любил такие места. Они будто останавливали время, поглощали его, а ты, находясь здесь, оказывался вне его рамок: и не в прошлом, и не в настоящем. Морис прикинул, что набралось уже не одно кладбище из тех, кто учился здесь. Зданию лет двести, не меньше. В нём менялись уставы, политические течения, отношение к людям, к цвету людей, к их вере и принципам.

– По-моему, здесь преподавал Эйнштейн, не знаешь, Глория?