– И кому-то здесь интересна физика?
– Потому я и позвал тебя, зная, как ты можешь заинтересовывать.
– О, это большая ответственность, Анри, – смутился Ланье.
– Не бери в голову, ты звезда, а молодёжь нынче только и клюёт на известность.
– Если мне удастся заманить хоть одного студента на твой факультет, я буду счастлив.
Лекция проходила блестяще. Ланье вспомнил, как когда-то он и сам был вот таким же слушателем и внимал не менее известным профессорам, а теперь они внемлют пению птиц на городском кладбище, а он вот здесь пытается донести законы физики до совсем ещё юных умов. Умов, как заметил Ланье, было-таки предостаточно, почти полная аудитория. Наверное, им пообещали зачёт по какому-то из предметов, иначе чем можно было объяснить такой интерес к физике. Не иначе Шатц подсуетился, не хотел, чтобы друг приехал в пустую аудиторию. Так оно или нет, но его всё же слушали.
В один момент, в тот самый, когда Ланье рассказывал о случае с Эйнштейном в поезде, ему показалось, что на задних рядах среди особо шумных студентов стоял тот же самый господин, которого он видел во дворе Принстона, только теперь он был не один, их было двое, двое одинаковых, в чёрных костюмах, один был в шляпе. Они внимательно слушали Ланье и разговаривали друг с другом, не поворачивая головы. Ланье мог читать по губам, но было слишком далеко, чтобы разобрать, о чём они говорят.
«Они пришли за мной, – подумал Ланье, – и это никакие не спонсоры». Какой спонсор будет бегать за учёным? Все договорённости осуществляются за закрытыми дверьми, в серьёзных кабинетах. Значит, они следили за ним, они знали, что он приедет сюда. Ланье пробил холодный пот. Он машинально дочитывал лекцию и боялся, ужасно боялся, не за жизнь, за своё исследование. Что, если ему не дадут его закончить? Что, если всё закончится, не успев и начаться? Он глубоко вдохнул и выдохнул, посмотрел на ожидающих его студентов. Скорее всего, он всё же прервался и какое-то время молчал. Ланье посмотрел на Шатца, взгляд того тоже был выжидающим. «Точно, оплошал», – подумал Ланье. Он взглянул в свои записи, потом снова на аудиторию. Тех господ уже не было. Будто и след простыл. «Может, показалось», – подумал Ланье. С его-то близорукостью что только не покажется. Лекцию он продолжил с большим энтузиазмом и завершил, сорвав аплодисменты.
– Отлично, – сказал Шатц, подойдя к нему, – ты, как всегда, на высоте.
– Да брось…
– Я бы хотел попросить тебя, если, конечно, это возможно, приезжать к нам хоть раз в месяц. Если хочешь, откроешь свой курс.
Ланье совсем этого не хотел.
– Конечно, – сказал он, – я с радостью. Нужно лишь сверить графики.
– Да, – Шатц ударил себя по лбу, – конечно, у тебя совсем мало времени.
Ланье оглядывался по сторонам, студенты выходили из аудитории, теснясь в дверях, смеясь и толкая друг друга.
– Ты кого-то потерял?
– Ты не видел здесь никого постороннего? – спросил Ланье.
– Нет, – протянул Шатц, – а ты кого-то видел?
– Наверное, показалось, – улыбнулся Ланье.
– Ты устал, мой друг. Не выпьешь ли кофе?
– Нет, спасибо, я обещал жене вернуться пораньше.
– Конечно-конечно.
Шатц проводил профессора до дверей колледжа.
– Ну всё, – сказал Ланье, – дальше я сам.
– Нет, я посажу тебя в такси, – засуетился Шатц.
Не успели они спуститься, как к ним подъехал автомобиль. Жёлтый, с шашечками на крыше. Ланье попрощался с другом, пообещал ему обязательно быть, сел в такси и уехал.
– В Принстон, пожалуйста, – сказал он.
– Как скажете, профессор.
«Откуда он знает, что я профессор, – напрягся Ланье. – Наверное, статью прочитал», – успокоился он.
22 глава
22 глава
По законам Соединённых Штатов смертной казни можно ждать от года до пятнадцати лет, пока не будет точных доказательств или опровержений вины смертника. Судебная система позаботилась о том, чтобы ни один приговор не был ошибочным.
Звенящее клацанье тяжёлых решёток будило каждое утро в шесть. Каждое утро в 6:05 открывался затвор тринадцатой камеры, пропуская два подноса с едой. Каша, какао, хлеб, джем.
– К тебе сегодня придут, Джейкоб, – сказал человек в форме, – будь готов, – уточнил он и захлопнул решётку.
Джейкоб поставил поднос на столик и сел за него. У каждого была своя кровать, столик и стул.
– Тебя часто хотят видеть. Что им надо? – спросил второй заключённый, с неровной щетиной на щеках.
Их было двое: Джейкоб и Сайрус, один средних лет, хорошо сложён, чисто выбрит, другой, чуть постарше, обрюзгший, щетинистый, местами седой.
– Я не знаю, – ответил Джейкоб, хлебая жидкую кашу.
– Им точно что-то нужно от тебя, – не вставал с кровати второй. – Джем клубничный?
– Персиковый.
– Дерьмо, – сплюнул Сайрус. – Почему они каждый день вызывают тебя, что они делают, что им нужно? Может, ты ни при чём, может, не виноват? Я вот точно не виноват, это всё заговор, меня подставили, ты же знаешь, что меня подставили, Джейкоб? И они это знают. Что они говорят? Что они сказали тебе? – он приблизился и говорил совсем тихо, оплёвывая ухо Джейкоба каким-то наждачным шёпотом.
– Сказали не разглашать, – ответил Джейкоб.
Сайрус заржал.
– И ты что? Мне не скажешь? Мне не скажешь, Джейкоб? Да я скорее сдохну здесь, чем дождусь справедливости! Ты знаешь, какой у них план, знаешь какой? Чтобы мы передохли, – перешёл он на крик. – Передохли, слышишь! И мы сдохнем, – орал он на всю камеру.
– Сядь, Сайрус, – Джейкоб ел кашу и прихлёбывал из пластикового стаканчика.
– Мы сдохнем! – закричал Сайрус и заскакал по всей камере: – Они ждут нашей смерти, Джейкоб, мы проедаем налоги, – он начал долбить в дверь ногой, – и потому сдохнем все! Сдохнем все!
«Эй, заткнись там, придурок», «Уймите шизика», – выкрикивали из соседних камер.
– Это вы – шизики! – кричал Сайрус, вцепившись в решётки небольшого отверстия в двери. – Все шизики! Вы все сдохнете! Сдохнете, шизики, – тыкал он пальцем на всех, кого можно было рассмотреть в глубине соседних решёток, – ты сдохнешь, и ты сдохнешь, и ты…
Джейкоб намазывал джем на хлеб.
Сайрус вцепился в решётку.
– Вы все сдохнете! Выпустите меня! Вы-пу-сти-те меня!
«Сейчас тебя выпустят», – раздался где-то в конце коридора металлический голос надзирателя.
– Сядь лучше, Сайрус, обколют опять.
Джейкоб знал, что многие заключённые так и продолжали косить под психов в надежде на лучший исход. Но это не срабатывает, никогда не срабатывало. Сейчас его заберут и обколют, потом приведут уже тихого. Он будет лежать на кровати и ещё пару часов смотреть в никуда, а после расскажет историю, как его когда-то подставили, подбросили героин и повесили двойное убийство. А он ни при чём. Здесь никто ни при чём, почти никто.
Джейкоб не отрицал своей вины, он всё признал. Не было смысла косить под психа и придумывать небылицы, он сам был полицейским, он знал, как это работает, как все там работают на той стороне, где есть слово закона. Не получится прикинуться психом. Спецов не проведёшь. Там настоящие спецы. В этой комиссии сидит не один человек, их пять или шесть, они доктора, профессора, они видят душевнобольных, они знают, что Сайрус здоров.
Опять грохнул металлический затвор, тяжёлая дверь с трудом отворилась, теперь двое стояли у двери, Джейкоб встал из-за стола.
– Спокойно, Джейкоб, мы не за тобой.
– Я знаю, – сказал он.
– Мы все сдохнем! – кричал Сайрус. – И вы сдохнете. – Лицо его покраснело и, казалось, ещё больше опухло, щёки раздувались, выстреливая слюни через вывернутый наружу красный в трещинах рот.
– Пойдём уже, – заломили ему за спину руки, защёлкнули запястья в наручники.
– Куда вы меня тащите? – Дверь закрылась, замок повернулся три раза. – Я не дам себя колоть, – доносилось визгливым эхом.
– Допрыгался, идиот, – кричали из камер, – закрой уже варежку.
– Я не дам себя колоть, – кричал Сайрус, – вы все сдохнете!
Его вывели. Ворчание соседних камер то утихало, то нарастало волной.
Джейкоб часто бывал по ту сторону, когда работал в полиции. Это было давно, полжизни назад. Тогда он был нищим сержантом.
– А я тебе говорю, что нужно уходить отсюда, Джейкоб, – сказал Коул.
Низкорослый напарник, тоже сержант, уставился на него своими красными, утопленными в чернь провалившихся синяков глазками и не сводил их с него, пока не получал хоть какой-то реакции, хотя бы протяжного «м-м-м».
– М-м-м, – протянул Джейкоб.
– Я вот даже не помню, почему я стал копом. Я тебе не говорил?
– Представь себе, нет.
– А ты какого чёрта тут делаешь?
– Я хотел защищать закон…
– Который не защищает тебя. Смешно.
Коул отпил кофе и сплюнул.
– Что за дрянь этот кофе?!
Они сидели за стойкой в одной из ближайших к участку закусочных.
– Так и проживёшь всю жизнь, глотая эти помои. – Коул ворчал и продолжал пить. – Ты знаешь, сколько зарабатывает мой дантист, ты знаешь сколько? Десять штук, Джейкоб.
– Пошёл бы в дантисты. – Дожёвывал пиццу Джейкоб.
– Я крови боюсь. И не смотри на меня так, здесь никому зубы драть не надо, фу… – поморщился он.
– Поэтому твой дантист и зарабатывает в три раза больше тебя.
– Я рискую жизнью, чёрт возьми, Джейкоб, рискую долбаной жизнью. А чем рискует мой дантист? Поехавшей челюстью? И то не своей. Две штуки за зуб, две штуки, а у дочки выпускной через год, а её подружкам отцы уже тачки подарили. Спроси меня, я могу подарить своей дочери тачку? Нет. Почему? Потому что я, мать его, коп. Моей зарплаты едва на аренду хватает. Как я устал так жить.