Глория не знала, кто здесь преподавал, она и не хотела знать. Такие места всегда вызывали у неё отвращение. Она не любила всё избранное: избранные университеты, магазины, рестораны… Они разделяли людей, приписывая им особое положение в обществе, которого Глория и такие, как Глория, никогда не добились бы. И дети этих людей, скорее, тоже будут учиться в Принстоне, и никто из них не пойдёт в полицию или в учителя работать на пять тысяч в месяц. Уже сейчас этот университет напоминал не университет вовсе, а отдельное государство, с домиками разных общин, с лужайками возле этих домиков, со своими магазинами и даже часовней. Радовало Глорию лишь одно – нигде не было охраны или тех, кто препятствовал бы нахождению здесь. На территории Принстона гуляли и жители города, и туристы, и просто прохожие. Никто не закрывал его, как особый объект жизни неприкосновенных, наоборот, он был открыт для посещения. Весь университетский городок был частью города Принстона.

Ронни подумал, что в этом огромном кампусе, если ему приспичит стошнить, он даже не найдёт туалет, и неудобно как-то тошнить в этих стенах, будто тебя тошнит на историю, на её англосаксонский пласт.

Они уже шли по коридорам главного здания, когда Глории показалось, будто она не раз была здесь. Будто она уже проходила под этим сводом из бесконечных арок, видела эти стены, точно, и лужайки, и дорожки у зданий она тоже видела.

Тут Глория невольно поверила своей двоюродной тётке, которая нагадала ей в детстве под большим верблюжьим одеялом, будто в прошлой жизни она была английской королевой. Глории понравилась тогда эта мысль, она и сейчас ей нравилась. Почему бы ей и не быть королевой, может, она была строга с подчинёнными, и карма отплатила ей, поместив в это тело обычной секретарши. «Надо быть осторожней со своими мыслями, Глория», – вспомнила она слова матери. Мать её была набожным человеком. Она слишком любила Господа, может, поэтому он поспешил забрать её. Потом Глорию забрала к себе тётка, которая увлекалась буддизмом и каббалой. Мать ненавидела эту тётку со всей ненавистью верующего человека. У таких людей особая ненависть – бескомпромиссная. Глории хорошо жилось у сестры матери, ей не говорили, кого она должна любить, ей лишь сказали, что она была королевой, и если в этой жизни она будет вести себя хорошо, то и в следующей может опять ей стать. Позже Глория забыла о своих королевских корнях, но эти стены, эти стены…

– Значит, вы утверждаете, что профессор Альберт Ланье не приезжал в Принстон после поездки в Бронкс, – услышала она голос Мориса.

Глория поняла, что находится в кабинете ректора, так гласила табличка на столе, портреты президентов на стене и флаг между ними.

– В нашем университете более тысячи сотрудников, – говорил человек в солидном костюме. – Поверьте, даже если бы я хотел отследить передвижение каждого, то не смог бы. Но вчера ко мне уже приходили ваши люди. – Скорее всего, он имел в виду полицию Нью-Джерси. – И я вызывал к себе декана физического факультета, который и подтвердил мне сей факт. Мистер Ланье не приходил на территорию нашего кампуса после поездки в Бронкс. Мы надеемся, что это недоразумение и мистер Ланье появится так же внезапно, как и исчез.

– Скажите, не было ли чего-то подозрительного или запрещённого в работах этого профессора? – спросил Морис.

Он не верил, что ничего не было, профессора не исчезают просто так, тем более бедные и честные. Кто-то за этим стоял. Кому-то было выгодно его исчезновение.

– О нет, – рассмеялся ректор, – мистер Ланье был человеком крайне неконфликтным, а по поводу работы, так основной его деятельностью были лекции по физике.

– Он читал только лекции? Больше ни над чем не работал?

– Каждый учёный над чем-нибудь да работает. Но никакого спонсирования он не получал. Это было бы в моих документах. Подождите, вроде бы он написал какую-то статью, – почесал он затылок, – и её вроде даже напечатали. Сам я не физик, знаете ли…

– О чём была статья?

– Вам лучше поговорить с мистером Сноузи. Это декан физического факультета. Они более тесно работали с мистером Ланье. Декан Сноузи очень общительный и приветливый человек, он будет рад принять вас. Я позвоню ему.

– Да, будьте любезны.

– Это в соседнем здании, справа от нашего, кабинет на третьем этаже. На мне слишком много дел, господа, я не могу знать всё, – как бы извинялся ректор.

– Мы понимаем, – сказал Морис.

– Странно, – сказала Глория, – у меня такое чувство, будто я уже была здесь.

– В моём кабинете? – удивился ректор.

– Нет, в вашем университете.

– А, это совсем неудивительно, – отмахнулся ректор, – в нашем университете снималось столько фильмов. Каждый, кто хочет снять что-то заумное, приходит к нам, – рассмеялся он. – «Игры разума», помните?

– Да, – закивала Глория, не вспомнив этого фильма, она не смотрела заумных фильмов. Но название ей и правда показалось знакомым.

– Во-о-т, – протянул ректор, – и много-много других фильмов. Даже если речь идёт о Гарварде или Стэнфорде, например, то снимают всё равно у нас. Я сам никогда не против. – Он снял трубку, собираясь звонить. – Обычному человеку не понять разницы, тем более в кино.

Глории как-то взгрустнулось от услышанного, всегда грустно, когда с тобой происходит что-то необычное, а, как потом оказывается, оно происходит со всеми.

– Алло, мистер Сноузи, – говорил ректор в старую телефонную трубку, – к вам придут господа из полиции… Нет, не те, что приходили вчера, это гости из Бронкса. Да, я тоже сказал, что ничего не знаю, да. Но, думаю, будет лучше, если они поговорят и с вами.

Ректор ещё говорил по телефону, когда Морис пожал его руку, прощаясь с ним.

– Тебе тоже казалось, что ты был здесь, Морис? – спросила Глория, когда они уже вышли из кампуса.

– Да, было что-то знакомое, коридоры или эти арки. Я тоже это где-то видел.

Ронни откашлялся и побледнел.

– Вы лучше останьтесь здесь, – сказал Морис, – на свежем воздухе, а я схожу в деканат.

Морис непременно хотел позвонить домой, но не при Ронни с Глорией. А отвязаться от них он не мог. На пути к деканату Морис позвонил Саманте трижды, но дома никто не брал трубку. «Может, она боится брать телефон, – подумал он, – или опять вышла в магазин».

От декана физического факультета он тоже ничего не узнал, по крайней мере, ничего нового. Мистер Сноузи сказал ему, что профессор Ланье был человеком нелюдимым, скрытным, как и все профессора, что занимался он теорией относительности и даже как-то стал лауреатом стипендии Мак-Артура, а недавно написал статью о квантовой запутанности частиц, но дальше дело не пошло. По мнению того же Сноузи, врагов никаких у мистера Ланье никогда не было, как и друзей, а единственным человеком, с кем он общался, была его жена.

К ней-то Морис и решил отправиться.

– Ну, что-то узнал? – спросил Ронни, садясь на заднее сиденье скрипучего «Форда».

– Нет, всё то же. Никто ничего не знает, одна надежда на его жену. – Морис посмотрел на напарника: – А ты уже лучше выглядишь.

– Конечно лучше, – сказала Глория, усаживаясь рядом с водительским, – он облевал один из кустов на территории кампуса.

– Да, – сказал Ронни, откидываясь назад, принимая более удобную позу, – кто виноват, что на двухстах гектарах земли нельзя найти туалета?

Миссис Ланье жила недалеко, тоже в Принстоне. Этот город разительно отличался от всего Нью-Джерси. Он напоминал студгородок с маленькими скромными домиками. И Морис не удивился даже, когда увидел, как скромно жил профессор. Его небольшой одноэтажный дом стоял среди таких же небольших и одноэтажных. Морис оставил спящего Ронни в машине вместе с Глорией, а сам направился к дому профессора.

Белая дверь желтоватого дома открылась на третий стук. Миловидная женщина средних лет с пушистой, как одуванчик, причёской, смотрела через дверную щель опухшими, но счастливыми глазами.

– Миссис Ланье, – спросил Морис, показывая полицейский значок, – меня зовут Бенджамин Морис, я детектив полиции Бронкса.

Миссис Ланье закрыла дверь, сняла цепочку и снова открыла её, впустив Мориса.

– Проходите, детектив, – сказала она, вытирая руки кухонным полотенцем. Она то скручивала его, то расправляла, вытирала руки, потом опять скручивала. Морис понял, что это нервное.

– Присаживайтесь, – указала она на софу, – хотите чаю?

– Нет-нет, – отказался, он, – меня ждут.

– Есть с бергамотом, с мятой, с кардамоном или просто чай. Вам с лимоном или с молоком?

– Мадам, мне правда очень неудобно.

– О, это мне неудобно, – миссис Ланье села рядом с Морисом, взяла его за руку, – это мне неудобно, детектив, вы проделали такой путь, и всё из-за моей, из-за моей… – подбирала она слова, – нервной неустойчивости.

– Нервной неустойчивости, мадам?

– Да, – закивала она, – несдержанности, импульсивности… Мне так неудобно. На ушах вся полиция, и наша, и теперь вот ещё и вы… Сколько вы ехали к нам, детектив?

– Чуть больше часа, – не понимая, что происходит, ответил Морис.

– И всё из-за меня, – тяжело вздохнула миссис Ланье.

– Не из-за вас, мадам.

Морису вдруг подумалось, что женщина сходит с ума. Потеряв единственного близкого человека, мужа, неудивительно забыть вчерашний день.

– Я приехал не из-за вас, мадам, – положил он другую руку на её ладонь, – а из-за вашего мужа, мистера Альберта Ланье. Он пропал три дня назад, – Морис постарался говорить как можно тише и спокойнее, чтобы не пошатнуть и без того нестабильное психическое состояние бедной женщины.